Прежде чем снова запечатать ядро, я переношу расшифрованную карту на чип — это своего рода страховка. Слишком часто мне доводилось видеть, как незаменимые вещи исчезают в небытии по чьей-то прихоти, и я не допущу, чтобы единственный путь к погибшей истории существовал лишь в одном экземпляре, которому грозит уничтожение из-за страха капитана.

Когда в ту ночь Сарен приходит за мной, я ничего не утаиваю. Всю свою жизнь я провела в попытках добиться своего, в неведении из-за людей, которые клялись, что делают это из лучших побуждений, и будь я проклята, если поступлю с ним так же. Поэтому я признаюсь, что заставила Кэйлиса взломать ядро. Признаюсь, что сделала копию. Вкладываю чип ему в ладонь и сжимаю его пальцы, прежде чем он успевает возразить.

— Я не прошу тебя лететь туда прямо сейчас, — твёрдо произношу я. — Я прошу тебя перестать притворяться, что выбор — не за тобой. Ты не имеешь права запирать историю своего клана в ящик и называть это безопасностью. Больше нет. Только не со мной на борту.

Сарен не благодарит меня, но и не спорит. Сжимает ладонь, в которой лежит чип — и карта, указывающая путь «домой», — и что-то в его напряжённых плечах меняется, словно теперь, когда он не один несёт эту ношу, вес перераспределяется. Впервые я заставляю его разделить бремя, а не взваливать всё на себя.

И я уже знаю, что это не в последний раз.

Глава 16 Сарен

В глубине корабля есть коридор, которым мы не пользуемся, и в ту ночь, когда всё кажется почти спокойным, я веду Алтею туда.

Я убеждаю себя, что делаю это, потому что она заслужила знать правду о нас — всю правду целиком, а не те обрывки, что ей удалось собрать самой. Истинная причина менее благородна и более низменна: я хочу показать Тее нечто прекрасное, созданное моими руками, прежде чем наступит та часть истории, в которой нет никакой красоты.

Коридор выводит в самую старую секцию корпуса, целиком снятую с дрейфующей спасательной шлюпки ишани — той самой, на которой прабабушка моей прабабушки спаслась во время Падения. Здешние фрески не нарисованы — они вырезаны, линия за линией, руками тех, кто мёртв уже три сотни лет. Долгие годы я тайно ухаживаю за ними: меняю перегоревшие лампы, подправляю покосившиеся панели — так ухаживают за могилой, которую не можешь позволить предать забвению и тлену.

— Это всё, что от нас осталось… — с горечью произношу я. — От тех, кем мы были до того, как великие державы, развязавшие войну, решили, что мирный народ, владеющий древними технологиями, станет куда сговорчивее, если его поджечь.

Тея медленно проходит вдоль стен.

— Расскажи мне всё, — просит она. — Не ту версию, которую ты скармливаешь экипажу.

И я рассказываю. О том, как ишани не создавали ничего, что могло бы убивать, и потому верили, что никто не станет убивать их. О том, как фракции в начале войны — я даже не знаю всех их названий, они не сохранились, осталась только рана — раздували старый внутренний конфликт, пока он не перерос в бойню, а затем явились в качестве миротворцев в мир, слишком сломленный, чтобы им отказать. О том, как выжившие из нас бежали в Пустоши, и как Пустоши довершили начатое войной, превращая наши тела — изнуряя голодом поколение за поколением — в серых, закованных в броню тварей, которыми матери пугают детей перед сном.

— А потом мы творили ужасные вещи, — добавляю я, потому что Алтея должна знать и это, и потому что я не позволю ей любить ложь. — Когда мы умирали от голода. Я не стану притворяться, что Жнецы были лишь жертвами. Кое-чего из того, что внушает ужас галактике, мы научили её бояться собственными руками. Я и сам приложил к этому руку.

— Я знаю, — отвечает она. — Я видела, как ты вывел нас из того потока. Я прекрасно знаю, на что ты способен.

Тея останавливается перед самой древней резьбой с изображением матери, на чьём лице застыла надежда, и тянется ко мне — на этот раз не к моим рогам, а к лицу; её большой палец скользит по моей острой скуле.

— Я не прошу тебя быть воплощением нежности. Я прошу тебя перестать верить в то, что тебе больше ничего не позволено.

Всю свою жизнь я нёс это горе в одиночку. Я открываю рот, чтобы сказать Тее, что теперь она тоже не одна со своим горем, что я люблю её, люблю с тех пор, как на нас обрушился поток астероидов, а может, и раньше… и замолкаю, как всегда замолкаю, потому что стоит мне произнести это вслух, и галактика услышит, а галактика забирает всё, что я люблю.

И мы стоим в свете того, чем когда-то был мой клан, и я почти произношу эти слова. И даже здесь, даже сейчас, я не могу полностью заглушить тот холодный голос, который не покидает меня с тех пор, как я вышел из релейной комнаты, — голос, который знает: из моего корабля в космос ушёл сигнал, и то, что он нёс, всё ещё летит сквозь пространство, ищет руки, для которых предназначен.

Я обнимаю Тею, согревая её своим светом, и велю голосу подождать. Он ждал так долго. Пусть подарит мне хотя бы этот миг.

Глава 17 Алтея

Мы летим прямо в шторм, потому что шторм — единственное место в этом регионе, куда охотники за нами не сунутся.