— Здорово. Ты думаешь со временем больше сосредоточиться на тренерстве?

Остин на мгновение замолчал.

Я повернулась к нему как раз тогда, когда он сделал большой глоток воды.

— Думаю, в конце следующего года я уйду из боев.

Мой сэндвич упал обратно на тарелку.

— Правда? Почему? Ты же любишь драться.

Он принялся теребить салфетку, лежавшую у него на бедре.

— Люблю. Но мне не нравится, что это делает с моим телом. И когда побеждает кто-то из парней, которых я тренирую, я испытываю не меньший кайф, чем после собственной победы. Оно того не стоит, если однажды после очередного сотрясения мозга я превращусь в овощ.

Я потеряла дар речи.

Никогда прежде не слышала, чтобы Остин говорил подобное. Он всегда преуменьшал риски любых травм.

Я встретилась с ним взглядом и заметила в его глазах неуверенность, словно он боялся, что перестанет быть мне нужен, если больше не будет в центре внимания.

Я протянула руку и сжала его ладонь.

— Думаю, это замечательно. Правда замечательно.

Его плечи заметно расслабились.

— А что насчет преподавания? Тебе все еще нравится?

Я отпила лимонад, размышляя, как лучше ответить.

— В нем есть много того, что я люблю, но хватает и того, что ужасно раздражает. Мне нравится общаться с детьми, искать подход к каждому, понимать, как именно поддержать и подбодрить. Но меня бесит количество ограничений. Я вынуждена тратить уйму времени на подготовку к стандартизированным тестам. К тестам, которые, как мне кажется, вообще мало что объективно показывают и уж точно не помогают детям по-настоящему учиться. А еще очень нужны внешкольные программы вроде той, которую ты собираешься открыть. Всем этим детям требуется гораздо больше поддержки, чем они получают сейчас, и мне бы хотелось иметь возможность давать им эту поддержку. Иногда мне удается обходить правила и делать больше, но в больших масштабах это невозможно.

Остин внимательно слушал все, что я говорила.

Это было так приятно. Даже Кайл, который сам был учителем, начинал раздражаться, когда я слишком долго жаловалась на систему.

Остин убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо.

— Мне кажется невероятным, насколько сильно тебе небезразличны эти дети. Хотел бы я делать для тебя больше.

— То, что ты уже делаешь, потрясающе. Я слышала, как несколько мальчишек из моего класса обсуждали листовки, которые я развесила в школе. Они собираются спросить родителей, можно ли им записаться.

— Рад это слышать.

Остин отставил тарелку и похлопал ладонью по пледу между широко расставленными ногами. Я придвинулась к нему, и он устроил меня спиной у себя на груди.

Его сердце билось у меня между лопаток, а мое собственное тут же начало ускоряться.

Мы молча смотрели, как солнце опускается все ниже. Когда горизонт запылал красным, я подняла лицо к Остину. От закатного света его скулы окрасились густым розовым.

Он опустил подбородок и посмотрел мне прямо в глаза.

Сердце бешено забилось в груди, но я не отвела взгляда.

Остин начал медленно приближаться.

Миллиметр за миллиметром.

А потом его губы коснулись моих.

Они были теплыми и мягче, чем я помнила. Он пах и ощущался на вкус ванильным капкейком, который мы совсем недавно разделили на двоих, и чем-то особенным, присущим только ему.

Я не могла представить ничего лучше.

Он слегка прикусил мою нижнюю губу, а затем скользнул языком мне в рот.

Мне хотелось большего.

Нет.

Мне было нужно больше.

Нужно, чтобы он касался меня везде.

Остин резко отстранился, тяжело втянув воздух.

— Господи, ты меня доконаешь.

Он прижался лбом к моему, пока мы оба пытались отдышаться.

Все мое тело покалывало, будто разом ожили все нервные окончания.

Если один только поцелуй Остина превращал меня в дрожащий комок желания, я даже представить не могла, что со мной будет, если мы займемся чем-то еще.

Наверное, я просто умру.

И именно мысль о том, что мы действительно можем заняться с Остином чем-то еще, подействовала на меня как ведро ледяной воды.

Я отстранилась и снова повернулась к закату.

Я отчаянно хотела всего этого с Остином.

И одновременно ужасно боялась.

Боялась, что у меня ничего не получится. Особенно по сравнению с женщинами, к которым он привык.

Боялась до смерти, что отдам ему свое тело, сердце, душу, а потом все это рухнет и погребет меня под обломками.

Съеденный капкейк неприятно скрутил мне желудок.

Голос Остина выдернул меня из стремительно набирающей обороты спирали мрачных мыслей.

— О чем ты там так напряженно думаешь, Зажигалка?

Я прикусила нижнюю губу, не зная, что сказать.

Он протянул руку и осторожно освободил ее из-под моих зубов.

— Что случилось?

Я огляделась, чтобы убедиться, что поблизости никто нас не услышит.