Формально мы вольны садиться куда угодно, но со временем каждый Дом закрепил за собой определенный пятачок. Службы могут длиться до четырех часов, и случаи, когда кому-то требуется срочная медицинская помощь, не редкость, поэтому Аптекари испокон веков занимали задние ряды. Оттуда удобнее всего наблюдать за соседями.

Стражи же всегда занимают самую первую скамью.

Когда мы шествуем по центральному проходу, меня охватывает нечто вроде страха сцены. Я замечаю дядю Ричарда, который пытается поймать мой взгляд и ободряюще улыбнуться, но мне слишком паршиво, чтобы улыбнуться в ответ. Мы доходим до самого алтаря. Ярек садится с краю, у прохода, затем Мизия, следом Гриффон, и, наконец, я. Нас отделяет меньше пятнадцати футов свободного пространства от подиума, где в ярко-красных облачениях стоят Судья, ее муж и трое их детей.

Когда все расселись и в часовне воцарилась тишина, глубокая, как сон, Судья начинает говорить. Ее голос гулко разносится под сводами:

— Приветствую всех. Мне отрадно видеть ваши лица в этот святой день, когда мы собрались, чтобы прославить нашу жизнь, нашу любовь и нашу общину, особенно после столь тяжелой утраты. Прежде чем я начну, есть ли у кого-нибудь объявления?

Обычно это самая короткая и приятная часть службы. Жители делятся новостями о рождениях и бракосочетаниях, сообщают о разных бытовых мелочах, ведь воскресная служба — наша единственная регулярная встреча. Почти всегда отсюда звучат хорошие вести, но когда Мизия поднимается со своего места, Гриффон рядом со мной заметно каменеет.

Он что-то знает?

Мизия поворачивается к прихожанам, ее лицо сурово и непреклонно:

— Я хочу объявить, что мой сын Гриффон сочетается браком с Роуз Оллгуд сегодня, прямо здесь, в часовне.

У меня отвисает челюсть.

Гриффон подскакивает как ужаленный.

— Нет! — кричит он на всю часовню.

Его мускулы напряжены, каждая линия тела дышит яростью, щеки пылают, а грудь тяжело вздымается. Он никогда не выглядел более живым — и более невыносимо красивым, — и от этого укол его публичного отказа бьет еще больнее.

За спиной кто-то прыскает со смеху. Марина? Внутри у меня все горит от стыда. Если бы от унижения можно было умереть, я бы уже валялась мертвой на этом мраморном полу. А потом воскресла бы, чтобы утащить Гриффона за собой в преисподнюю.

Последние крупицы детской привязанности, которые я еще лелеяла к нему, окончательно и безвозвратно выгорают дотла. И я ловлю себя на мысли, что даже рада этому. Так проще. Так чище.

Мизия резко разворачивается к сыну, ее глаза сужаются в щелки:

— Она твоя нареченная.

Даже сквозь пелену собственного позора я отчетливо вижу, как гневно перекосило челюсть Судьи у алтаря. Она единственная Верховная Жрица, которую я знаю. Ее дети и муж руководят пением гимнов и зажигают свечи, они оказывают поддержку и дают советы вне стен церкви, но только она имеет право проводить таинства.

— Не тебе назначать свадьбы, Артемизия Цзы, — чистый, звенящий голос Судьи разносится над притихшей толпой.

Поскольку Гриффон все еще стоит, мне отлично виден Ярек. Его рука медленно ползет к ножу с перламутровой рукоятью на поясе, и я вздрагиваю, вспоминая кровь, хлеставшую из обрубка пальца Венди. Судья, должно быть, тоже замечает это угрожающее движение, ее губы сжимаются в тонкую линию, но голос остается твердым.

— Для подобного торжества необходимы соответствующие приготовления, — продолжает она, выпрямив спину. — Наши предки были мудры, вплетая строгий порядок и празднества в наши будни. Мы не станем нарушать их устои. — Она сужает глаза, задавая вопрос, который в нашей общине звучит почти как приговор: — Или ты сомневаешься в воле наших благословенных Основателей?

У меня под ложечкой засасывает. Мизия переглядывается с Яреком. Я не замечаю никаких мимических изменений на его лице, но она, должно быть, считывает какой-то одной ей понятный знак, потому что ее воинственная поза едва заметно смягчается.

— Простите меня, — произносит Мизия, глядя на Судью. Ей каким-то образом удается сделать так, что ее покорность звучит как завуалированная угроза. — Вы, безусловно, правы. Пожалуй, стоит подождать еще пару погожих, солнечных дней, чтобы провести свадьбу. Благословить ее истинным триумфом.

Она опускается на скамью, Гриффон тоже садится, пряча лицо в ладонях. Судья буравит Мизию тяжелым взглядом еще три долгих удара сердца, прежде чем начать проповедь с традиционных слов: «Омытые Солнцем, укорененные в Почве, напоенные Небом…»

Я сижу в состоянии глубокого шока и не слышу ни единого слова. Еще пару солнечных дней? Теперь, когда ее первоначальный план провалился, Мизия хочет дождаться, пока планшет зарядится полностью! Они ведь не могут планировать еще один Сбор так скоро после Джонаса? И уж точно не в день моей свадьбы, ради всех дождей мира! Деревня этого просто не потерпит, начнется бунт. Но что еще она могла иметь в виду?

В памяти сами собой всплывают вчерашние слова Мизии, которые она обронила по поводу напавшего на нее «зверя»:

«Отличная тренировка перед важным днем».