Сборочная корзина парит над самой землей, вплотную к Стене, уже принимая свою ношу. При этом зрелище у меня переворачивается всё внутри. Завернутое тело Питера должны были возложить туда во время самой церемонии, а не до нее — еще одно нарушение традиций, от которого у меня зубы сводит. Абсолютно все в происходящем кажется неправильным. Говорят, что подъем к Вратам — это священный путь, возвращение на Небеса, воссоединение с божественным. Но теперь я видела достаточно, чтобы подвергать их слова сомнению.

Судья уже стоит на помосте; ее темная кожа блестит в лучах утреннего света, а мантии колышутся, словно чернила в воде. Ее голос разносится над толпой с привычной властностью, хотя даже она кажется слегка взбудораженной, вероятно, из-за поспешного характера этих похорон.

— Мы вверяем душу Питера Мартинеса Эдему, — возглашает она. — Да очистит восхождение нашего брата; да вознесут его к небу солнце, вода и Стена.

Семья Гончаров стоит чуть поодаль, прижимаясь друг к другу, их плечи содрогаются от рыданий. Магдалина, мать Питера, утыкается лицом в грудь мужа, ее пальцы судорожно впиваются в его тунику, словно она пытается вырвать боль из собственного сердца и похоронить ее в нем. Питер был их старшим сыном, несомненно, горячо любимым. Я снова перевожу взгляд на очертания тела в корзине и тяжело сглатываю, вспоминая, как он выглядел вчера. Словно бледная ягода, иссохшая на солнце. Чуть ниже ребер разливается глухая пустота.

Я заставляю свои ноги идти к Гончарам, держа голову как можно ниже, чтобы меня не заметил Ярек. Из-за сковавшего меня страха я едва не лишаюсь дара речи, но мне необходимо поговорить с ними.

— Мне так жаль, — произношу я, и мой голос срывается, когда я встаю рядом.

Магдалина поднимает на меня пустые глаза, ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но слова не идут. Шоджи, ее муж, откашливается; его голос звучит хрипло и глухо:

— Питер просто пошел за инструментами. Только за инструментами. Он проделывал это десяток раз с тех пор, как нам пришлось покинуть наш район. Десяток раз, и никогда ничего не… — Его речь обрывается рыданием, тело словно складывается пополам, рушась изнутри. — Я сам попросил его сходить туда.

Что-то внутри меня окончательно раскалывается. Я ищу глазами Ярека. Его нигде не видно. Как и Мизии.

— Совет сказал нам, — едва слышно шепчет Магдалина, и ее голос сочится невыразимой мукой. — Они сказали, что его нужно закрыть… из-за того, что с ним сделал зверь. — Ее взгляд испуганно метается к корзине, лицо искажается от боли.

Мои щеки горят огнем. Я онемело киваю.

Голос Судьи взмывает ввысь, над площадью разносится гимн, слова которого одновременно древние и умиротворяющие. Толпа подхватывает мотив, сливаясь в едином хоре общей скорби. Пока мы поем, Ярек поднимается на помост к Судье, его руки уверенно и быстро ложатся на планшет. Он нажимает на экран, и корзина начинает свой подъем по Вратам Эдема, с тихим жужжанием устремляясь к небу.

Выше, выше, выше — подъемник работает идеально, даже несмотря на отсутствие выломанного куска защитной панели. Внезапное озарение бьет меня как разряд тока: так вот почему кресло Альберта способно парить! Он не просто украл солнечную батарею — он похитил фрагмент наших самых священных технологий! Но вспышка раздражения тут же тонет в новой волне горя, пока я наблюдаю, как останки Питера исчезают в вышине, поглощенные хмурым утренним небом.

Все кончено. Еще одного ребенка Долины больше нет.

Глава 22

Я возвращаюсь к Цзы, чтобы вместе пойти в часовню, как это и заведено у семей в Долине.

Нас с детства учат, что наша часовня была возведена из мрамора, добытого за океаном — огромным массивом соленой воды. Скромные мазанки, выстроившиеся вдоль площади, выглядят на ее фоне убогими тесными коробками.

Самая впечатляющая деталь часовни — ее башня, взмывающая вверх почти на четыре этажа, что вдвое выше любого другого строения внутри Стены. Внутри, за окнами из витражного стекла, скрывается массивный колокол. В священных лучах Солнца эти стекла полыхают багровым, зеленым и золотым.

Ярек и Мизия возглавляют наше шествие вверх по каменным ступеням, окруженные гулом сотен голосов — вся деревня чинно тянется внутрь. Они оба держатся подчеркнуто прямо и зажато. Я замечаю, что Гриффон идет точно так же, и тут же инстинктивно расправляю плечи, пытаясь соответствовать.

Кто-то в толпе толкает меня, я теряю равновесие и налетаю на Гриффона. Он резко отпрядывает. Я конфузливо втягиваю голову в плечи, привычным жестом дергая прядь волос вперед, чтобы скрыть ту сторону лица, где алеет родимое пятно. Мой нареченный не выносит даже случайного прикосновения ко мне.

Мне должно быть плевать на то, что я внушаю ему отвращение, но мне не плевать, и это начинает злить. Я оборачиваюсь, чтобы испепелить взглядом того, кто меня толкнул, и вижу Ээро. Его волосы гладко зачесаны назад, но вихор на макушке все равно вырвался и торчит торчком, болезненно напоминая мне о Джонасе. Я силой вытравливаю эту мысль из головы.

«Прости», — одними губами произносит Ээро.

Я коротко киваю.