Неро и Александра смотрят на несчастного мальчика, их лица искажены скорбью. Губы Ярека вытягиваются в тонкое, как лезвие ножа, подобие линии. Я опускаюсь на корточки рядом с телом, собираясь с духом, прежде чем осторожно расстегнуть его рубашку и осмотреть раны.

Увиденное заставляет меня ахнуть.

На его груди зияют три колотые раны — точно такой же узор, который, как я убеждена, остался на теле моей матери. Ни следов укусов, ни царапин, ни крови. Это не было нападением животного.

Прежде чем я успеваю остановиться и подумать о последствиях, я озвучиваю мысль, которая буквально рвется наружу:

— В Долине орудует убийца, и это не мой брат.

Слова едва успевают сорваться с моих губ, как следует оглушительная пощечина. Мою голову резко отбрасывает в сторону, на языке расцветает металлический вкус крови. Рука Ярека все еще приподнята, когда я заставляю себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в глаза. Его лицо по-прежнему остается абсолютно непроницаемым.

— Успокойся, — произносит он тоном, каким говорят с бьющимся в истерике, неразумным ребенком. — Это было нападение дикого зверя, как Леонидас и должен был тебе сообщить. И ты будешь твердить каждому встречному об опасности нарушения своих прямых обязанностей. В такие тяжелые времена всем надлежит проводить как можно больше времени в стенах собственного дома, в кругу семьи. Ты ведь согласна со мной?

Я смотрю через его плечо на остальных членов Совета. Они должны возмутиться этому абсурду, должны потребовать правды! Неро отводит взгляд в сторону, а Александра пристально изучает носки собственных туфель. Даже Леонидас делает вид, будто ничего не слышит.

Они просят — нет, приказывают — мне лгать.

— Это твой шанс доказать верность своей новой семье, Роуз, — вкрадчиво напевает Ярек. — Не заставляй меня пожалеть о принятом решении.

И в этот миг внутри меня рвется последний шов, последняя хрупкая нить доверия, которую я питала к нашему руководству, к нашей системе и ко всему, во что когда-то так искренне и слепо верила. Я неотрывно смотрю на тело Питера, и мой разум уже вовсю каталогизирует улики, выстраивает теории и намечает следующие шаги. Потому что теперь я уверена на все сто процентов. На нас охотится вовсе не тварь, как пыталась внушить Мизия, а человек.

А Совет его покрывает.

Я бреду обратно к Дому Цзы, не забыв забрать свой чемодан из переулка, где бросила его целую вечность назад — тогда, когда Марина подарила мне надежду, что Джонас может быть жив. По дороге я почти не чувствую ног. В голове бушует шторм, мысли сталкиваются на такой бешеной скорости, что я не в силах зацепиться ни за одну из них. Щека все еще горит там, где меня ударил Ярек. Нападение животного. Эти слова эхом отдаются в сознании — пустые, фальшивые и нелепые.

Я тру ладони об рукава, пытаясь унять дрожь, которая никак не связана с осенней прохладой. Вокруг меня деревня продолжает жить своей обычной, размеренной жизнью, словно мир не перевернулся навсегда. Мельник тащит мешки с зерном к пекарне. Из чьего-то окна доносится девичий смех. Вдалеке по улицам разносится резкий, звонкий стук зубила каменщика по камню.

Никто вокруг не видит этой гнили.

Слишком много насилия за слишком короткий срок — я чувствую, что буквально рассыпаюсь на части. Дыхание становится частым, прерывистым. Я заставляю себя переставлять ноги, не отрывая взгляда от маячащего впереди Дома Цзы. Мне нужно оказаться в безопасном месте, где я смогу наконец подумать.

Я испытываю колоссальное облегчение, обнаружив, что дома никого нет. Уж точно не я буду готовить обед для этого семейства.

Я взбегаю по лестнице на второй этаж, сгорая от жажды найти ответы.

И, кажется, я знаю, где их искать. После всего, что я увидела сегодня — столь чудовищного беззакония, что оно едва умещается в моей голове, — я окончательно убеждена: моя мать знала что-то очень важное.

Что-то, что стоило ей жизни.

Как же хорошо, что я нашла ее спрятанный дневник.

Глава 14

Я устраиваюсь на самом краю кровати Гриффона.

Когда я открываю мамин дневник, мне в лицо ударяет аромат засушенных трав. На этот раз я начинаю с самой первой страницы. Каждая запись выведена с безупречной точностью, каждое растение каталогизировано, каждое средство описано до мельчайших деталей. Но я здесь ради ошибок — намеренных неточностей, которые заметит только наметанный глаз. Первую я нахожу на седьмой странице. Я провожу пальцем по строчке: «Зубчанка рассеченная растет на песчаных, залитых солнцем полях». Но это неправильно. Зубчанка, обладающая перечным вкусом и способностью смягчать боль в горле, растет во влажных, тенистых лесах. Я сама собирала ее, ощущая пальцами сырость ее листьев.