После смерти отца, когда мне было десять, мама променяла горе на правосудие. Она была членом городского совета в Лете, районе для низшего среднего класса, где выросли мы с сестрой. Но его смерть подтолкнула её получить юридическое образование, тратить выходные на лоббирование местных законов против преступности и копаться в деле об убийстве отца до тех пор, пока его не признали «глухарем» и не забросили в шкаф какого-нибудь дешевого клерка.

Всего два года спустя она получила шикарную государственную должность и перевезла нас с Норой через весь город на том же универсале, который служил ему катафалком. Первую ночь я легла спать в зачуханном, но любимом пятиэтажном доме без лифта, где провела всю жизнь, а меньше чем через неделю проснулась в роскошном, пугающе пустом доме за холмом в Гесперидах. Меня зачислили в школу для девочек Белейр, и да, там было так плохо, как это звучит.

Я позволяю себе короткий, глубокий вздох при этих воспоминаниях, прежде чем сесть и начать рыться в своих трех переполненных сумках, спортивной, тоуте и сумочке. В голове я прокручиваю план превращения рабочей одежды в коктейльное платье.

Платье можно накинуть прямо поверх блузки. Или блузки Норы, которую я украла, чтобы выглядеть презентабельно. Потом я просто стяну блузку вниз. Нет, стоп, она может зацепиться за кинжал, пристегнутый к ребрам. Британское серебро распорет ткань, а Нора потом распорет меня. К счастью, ген охотника от отца унаследовала только я, иначе это не было бы шуткой.

Сначала расстегну блузку и вытащу её через вырез платья. Брюки всегда снимаются последними, даже после туфель. Значит, будет неизбежный момент, когда я окажусь босиком в метро Астеры. Омерзительно, но увы, на что только не пойдешь ради любви.

К счастью, к тому времени, как я созрела для своего акробатического переодевания, толпа в вагоне поредела. Наверное, потому, что мы едем всё дальше на юг, к Разлому. Никто «оттуда» не ездит в Вавилон, район, где живем мы с Пенни. Особенно в такой час, ассистенты в «Виндзоре» редко уходят раньше восьми.

После Белейра моего среднего балла не хватило для поступления в приличный колледж. Мать, конечно, была вне себя, но я ведь не могла сказать ей, что пропустила половину экзаменов, потому что вампир решил пропить свой путь через все стриптиз-клубы города.

Когда мой академический отпуск растянулся на годы, я хотела устроиться на начальные позиции в фотогалереи. В Вавилоне есть парочка крутых мест, но, никого не удивлю, мама была не в восторге. Кажется, она сказала что-то вроде: «Я не для того тратила каждый цент на Белейр, чтобы ты зарабатывала на жизнь, разглядывая чужие картинки».

Впрочем, год назад вмешалась жена Норы, Фиона, и предложила мне место своей помощницы. Она, главный куратор «Виндзора», что на деле означает, она фанатка истории, которая путешествует по миру, часто произносит слово «гала-вечер» и каждый день носит туфли на высоких каблуках.

Когда вагон метро выезжает на мост Эребос через Разлом, мои сумки начинают сползать. Несмотря на то что коктейльное платье сейчас у меня на голове, я спасаю их от падения вытянутой ногой, словно лягушка языком ловит шальную муху. В этот редкий момент, когда мои тампоны и потная одежда для пилатеса не вывалились на чьи-то ботинки, меня захлестывает теплая благодарность за обостренные рефлексы охотника. Хотя я молюсь, чтобы второй кинжал, пристегнутый к бедру, не проткнул брюки. В этом месяце я не могу позволить себе новую пару.

В итоге платье надето, лоферы заменены на каблуки, и ни один пассажир метро при этом не пострадал. Я смотрю на туфли, кручу лодыжкой, чтобы получше их рассмотреть. В моей голове мама говорит: «Шпилька бы тебя не убила». А я в своей голове отвечаю ей: «Вообще-то, могла бы. Ты когда-нибудь гонялась за демоном на пятнадцати сантиметрах?» Две растянутые лодыжки научили меня, что платформа, единственный верный путь.

Я смотрю на цифровое табло, где отсчитываются оставшиеся остановки. Три до Вавилона. Проверяю прическу через камеру телефона и собираю длинные, черные как ночь пряди в низкий пучок. Поправляю брови. Осматриваю зубы. На часах 8:51.

Ужин был в восемь. Наверное, я ввалюсь в «Паутину» к 9:07, что для меня еще не так уж плохо. Может, Пенни даже не заметит.

Запах бекона заставляет мой желудок снова заурчать. Женщина в конце вагона уплетает завтрак-буррито одной рукой, другой придерживая двойную коляску. Ее глаза слипаются, пока она жует.

Завтрак-буррито в восемь вечера, моя тема.

Я лезу в сумку и хватаю свою камеру, чтобы незаметно щелкнуть мамочку с ее буррито. В этом кадре есть и изнеможение, и радость от идеального куска еды, когда он нужен тебе больше всего. Это чертовски по-человечески, и, как я часто пытаюсь себе напоминать, я тоже человек.

Поезд замедляет ход, и несколько пассажиров выходят и заходят. Осталась одна остановка. Слава богу.

— Они спят, так что… — говорит мамаша.