Я бы отдала почти всё на свете, чтобы задать отцу всего несколько вопросов. Как он справлялся со всеми этими годами охоты в одиночку до меня? Узнал бы он вообще, во что превратилась мама? Почему Выводок пришел за ним в ту ночь, двенадцать на одного? С кем он разговаривал перед смертью? Слова преследуют меня каждый божий день с тех пор: «Ты. После стольких лет… По крайней мере, скажи мне почему».

Я бы спросила, был ли способ спасти его. Является ли вся эта затея с Харкером шуткой. И если нет, почему он скрывал это от меня.

В какой-то момент я засыпаю поверх одеяла при включенном свете, с Хаундом в постели и единственным оставшимся артефактом тайной жизни моего отца на шее.

***

«Виндзор» всегда прекрасен, но ранним утром он ошеломляет. К восьми часам вестибюль превращается в сумасшедший дом, забитый школьниками на экскурсиях, учеными, историками и гостями из отеля «Мэзон» через дорогу, которые заскакивают поглазеть на огромные бронзовые окаменелости. Но в этот бледный, прохладный час здесь всё иначе. Нечто захватывающее дух.

«Виндзор» находится так далеко к северу от Разлома, что он практически в облаках. Астера построена на небольшом склоне, от трущоб до холмов, отделяющих город от Гесперид, и «Виндзор» расположен так далеко на Севере, насколько простирается Полугород. Высота здесь означает, что все стеклянные панели музея озаряются светом всего через несколько часов после рассвета, когда солнце проникает внутрь, пока утренний туман еще колышется внизу. Весь вестибюль сияет, кажется, будто ты внутри хрустальной люстры.

И здесь тихо. Благословенно, мирно, милосердно тихо. Обостренный слух охотника означает, что такая тишина, это редкая находка, иногда, даже сидя за столом, я слышу, как срабатывает автомобильная сигнализация за шесть улиц отсюда.

Но на мгновение всё, что я слышу, это стук моих туфель «Мэри Джейн» по полу вестибюля. Я прохожу мимо фонтанчиков с водой и билетных автоматов. Я не позволяю глазам задерживаться на подсобке в конце коридора, а разуму, цепляться за тот факт, что она там вообще существует. Любой мог это знать.

Я поднимаюсь на лифте на шестой этаж и чувствую запах мускатного ореха и кофе. Фиона всегда на месте раньше меня, даже когда я прихожу раньше всех остальных. Я не знаю, когда эта женщина спит и как Нора мирится с её графиком.

— Доброе утро, — кричу я, поморщившись, когда сажусь за свой стол. Спина всё еще чертовски болит после драки в метро, а теперь еще и нога ноет. У охотников ускоренная регенерация и сила, мы можем потерять много крови и не упасть в обморок, раны быстро становятся шрамами и так далее, но порез на ноге еще не затянулся до конца.

— Можешь зайти сюда?

Я ковыляю в кабинет Фионы и нахожу её на полу, окруженную бумагами, с широко раскрытой кожаной книгой на коленях. Три выброшенных кофейных стаканчика пролетели мимо мусорной корзины. Её аккуратный нос и большие глаза скрыты за какими-то антикварными очками, а на руках надеты перчатки для работы с экспонатами.

— Что это на тебе надето?

— Бифокальные очки восемнадцатого века. Я пытаюсь правильно подобрать цитату о них для выставки.

— Ты что, была здесь всю ночь?

Фиона вскидывает на меня взгляд и хмурится. В этих штуках она похожа на мультяшное насекомое.

— Это новое крыло готовилось почти пять лет. Такое нельзя сделать в обычные рабочие часы. Возможно, тебе стоит взять с меня пример. Я знаю, как много значило бы для твоей матери, если бы ты поработала в ночь открытия.

Возможно, Фиона думает, что все ассистенты являются в семь утра, но я спускаю это на тормозах, потому что она выглядит немного взвинченной.

— Поняла.

Фиона снимает очки и кладет их в старинный футляр, где лежит что-то золотистое и круглое, завернутое в ткань. Пока она потирает переносицу и виски, я придвигаюсь ближе, чтобы рассмотреть предмет.

— Не трогай это, — огрызается она, не открывая глаз. — Господи боже.

— И не собиралась, — выдыхаю я. Ну и ну. — Что это?

— Гностическое кадило. Наша археологическая группа нашла его всего пару недель назад у края Разлома. Мы искали этот артефакт целую вечность.

— Круто, — чеканю я.

Гностицизм, это малоизвестная религия второго века. У меня есть смутное подозрение, что многие древние религиозные артефакты на этой выставке Разлома, да и в музеях по всему миру, на самом деле являются реликвиями девиантов, но, полагаю, хорошо, что историки вроде Фионы никогда об этом не узнают.

— Вив, как ты думаешь, почему я всегда на чердаке?

Она говорит не о пространстве между потолком и крышей. Те из нас, кто работает в «Виндзоре», любя называют музей «чердаком Полугорода» из-за равного притока пыльных манускриптов и безделушек, которые никому не нужны.

— Не знаю. Проблемы в семье?

Вздох Фионы заставляет пряди её рыжевато-блондинистых волос затрепетать. Глядя на её длинные, тонкие конечности, щеки, усыпанные мягкими веснушками, и волосы цвета абрикоса, можно подумать, что она милашка, но взгляд, который она бросает на меня сейчас, откровенно кислый.

— Ты же знаешь, что тебе никогда бы не сошло с рук такое, если бы я не была замужем за твоей сестрой.