У Норы буквально отвисает челюсть. Глаза Фионы впиваются в меня. Лицо матери искажается — лишь на долю секунды в нем мелькает боль — прежде чем она берет себя в руки, встает с дивана и говорит с пугающим спокойствием: — Вы двое, оставьте нас на минуту.

Нора и Фиона выходят из кабинета Фионы как провинившиеся школьницы.

В их отсутствие кажется, что комната разверзлась шире, чем сам Разлом. Мать будто находится в миллионах световых лет от меня, но я не делаю к ней ни шагу.

Долгие, мучительные мгновения мы просто стоим. Она в своих зимне-белых брюках и кашемировом кардигане. Её аккуратные ногти с кремовым лаком. Её идеально ровное каре и кожа, обласканная дерматологами.

И я — в мини-юбке и без пальто. С фингалом. С душой нараспашку.

— Как ты могла подумать, что я тебя ненавижу?

Я молчу, хотя мои руки начинают дрожать. Этот разговор пугает меня сильнее, чем любой девиант, с которым я сражалась.

— Если я строга к тебе, то только потому, что люблю тебя. Если я подталкивала тебя к Джеймсу, то потому, что он может о тебе позаботиться. Я не вижу, чтобы ты могла удержаться на стабильной работе, Вив, а ты? — Она указывает на тот самый кабинет, в котором мы стоим, будто я не знаю, зачем пришла забирать вещи.

— Он передал мне твои слова, — выдавливаю я. — Что он достоин лучшего.

Она поджимает губы. По её оценивающему взгляду я вижу, что она решает, признаваться в этом или нет. Моя мать может быть какой угодно, но она не лгунья. — Джеймс просил у меня совета, когда ваши отношения дали трещину. Он сказал, что мог бы выбрать любую женщину в этом городе, и я с ним согласилась.

Жестокий, болезненный смех вырывается из меня. — Очень мило, мам.

— Но… — продолжает она. — Но я напомнила ему, что ты яростнее, умнее и защищаешь тех, кого любишь, преданнее, чем любая дебютантка в Астере. И он оставался с тобой, пока ты не разбила ему сердце.

— О, прошу тебя.

— Ты не веришь, что он любил тебя, или не веришь, что я заступалась за тебя перед ним?

— Ни в то, ни в другое, если честно.

Её брови сдвигаются. — Всё, что я делала в жизни, Вив, я делала ради того, чтобы у тебя и твоей сестры было всё самое лучшее.

Сквозь стиснутые зубы я бросаю: — Это чушь собачья.

— Следи за языком.

— Ты встречаешься с бездушным миллиардером, чтобы у нас с сестрой было всё «самое лучшее»? Забавно, а мне кажется, это ради твоей карьеры, нет?

— Я не встречаюсь с Каспаром Харлоком. Он спонсирует мою мэрскую…

— Кампанию, я знаю. Не знала, что спонсоры водят своих кандидатов в «Мэйсон» на ужин.

Лицо матери каменеет от гнева. — Мы с ним друзья. У него тоже непростой ребенок. На самом деле он давал мне отличные советы по поводу…

— Непростой ребенок? — Я разражаюсь злым смехом. — Это ты про Нору, я полагаю?

— Вивьен! Ты сейчас стоишь здесь и заявляешь мне, что не делала мою жизнь трудной? Все эти травмы и синяки? — Она указывает на мой подбитый глаз. — Пропущенные занятия в Белэре, отказ от колледжа, хронические опоздания, перепады настроения? В один момент ты угрюмая и холодная, в другой — взрываешься от ярости… Я тоже человек, Вив. К роли матери не прилагалась инструкция. Я делаю всё, что могу.

Её слова ранят гораздо сильнее, чем она планировала. Она перечисляет все причины, по которым ей трудно быть моей матерью, но что хуже все причины, по которым мне трудно быть собой. Я не выбирала это. Я не хочу быть таким человеком. На самом деле, я была готова рискнуть жизнью под смертельным заклинанием, чтобы полностью изменить себя, пока… Пока не случилось всё остальное. С Китти. С Лайрой. С Ридом.

Мать вздыхает, присаживаясь на край стола Фионы. Но я молчу. Я боюсь, что если заговорю, то расплачусь.

— Я много работала — тяжелее, чем ты можешь представить — чтобы быть тебе достойной матерью. Чтобы дать вам обеим лучшую жизнь. Чтобы вытащить вас из того района, который забрал у нас вашего отца.

Я не хочу спорить. Правда. Я, может, и хочу подраться, вонзить кулаки или кинжалы в кого-нибудь, но я не хочу спорить с матерью. Особенно об этом. И всё же я слышу собственный голос: — Это было не для нас. Это было для тебя. Твои амбиции. Твоя политическая карьера. Мы с Норой не хотели уезжать из Леты.

— Я не могла оставаться в том доме ни минуты больше!

Я вдыхаю. Тишина в комнате становится оглушительной.

Губы матери дрожат, когда она говорит: — Не после того, как мы потеряли Дэвида. А вы… вы были детьми. Вы не знали, чего хотите. Вы были детьми, оплакивающими огромную потерю, и я сделала то, что считала правильным. Это часть материнства, и я не жду, что ты поймешь.

— Мы хотя бы действительно его оплакивали.

Выражение её лица в другое время было бы для меня бесценным. Сейчас оно разрезает моё сердце надвое. — Что ты сейчас сказала?

Я сжимаю челюсть, будто готовлюсь к удару. Слезы наворачиваются на глаза. — Ты не скучала по нему. Ты ни разу не заплакала.

— Я без устали работала, чтобы найти людей, которые убили его, Вив…

— Ты заставила меня забрать все его вещи…