Лестницы Элкфора проносятся мимо меня, когда я спешу вниз, к выходу. Новость об исчезновении Лайры повергла Харкер в хаос. Студенты шепчутся в тумане паники. Я проверяю телефон и вижу письмо, сообщающее, что все занятия, проходящие вне стен Старого Кампуса, откладываются на неопределенный срок. Это значит — никакого Колизея и полевых тренировок, все спортивные мероприятия отменены. Ничего, что могло бы привлечь толпу. Половина моих профессоров присылают письма с пересмотренными учебными планами на фоне звонков от обеспокоенных родителей.

Проходя через ротонду, я зацепляюсь взглядом за стеклянную витрину.

Я прохожу мимо этого фото моего отца каждый раз, когда вхожу в школу или покидаю её. Обычно, несмотря на то, что произошло здесь или вскоре после, что заставило его сменить имя, снимок разливает по мне утешительное тепло. Он ходил по этим коридорам. Бегал по этим полям. Заводил здесь друзей, учился и стал тем человеком, который меня вырастил.

Но сегодня черно-белое фото вырезает что-то мрачное и болезненное прямо в моем сердце. Всё, что я чувствую — это стыд. Рид был прав: я не смогла помешать похищению Лайры. Я не смогла найти Китти. Я не смогла спасти папу. Кто-то в Харкере варит Сирабракс, а я не сделала ничего, чтобы их остановить. Я даже не докопалась до того, кто убийца моего отца, а это была единственная причина, по которой я вообще пришла в эту школу. Может быть, если бы я не тратила столько времени здесь на дружбу и на то, чтобы принять свою сущность… влюбляясь в демона из Выводков… я была такой эгоисткой.

— Тебе было бы стыдно за меня, — бормочу я зернистому изображению.

Но мой отец лишь сияет, поднятый на плечи двух товарищей по команде: номер пятнадцать и номер двадцать шесть. Его лицо покрыто потом и грязью, а в руках он высоко держит клюшку для лакросса с той слепой радостью, которую чувствуешь лишь долю секунды. Момент сразу после «О черт, я сделал это» и прямо перед «И что теперь?». Это напоминает мне то фото в моей квартире, которое я так люблю. Фото девочки на качелях за мгновение до того, как она спрыгнет. Триумф в её глазах от того, что она приняла такое смелое решение, за волосок до того, как подкрадется страх.

Такой кадр непросто поймать. Любопытство и, возможно, капля зависти заставляют меня подойти ближе, чтобы узнать имя фотографа. Я наклоняюсь так близко, что мое дыхание туманит стекло, и мне приходится вытирать его запястьем.

Я щурюсь на табличку внизу: «Дэвид Каддел приносит победу «Метким стрелкам» в чемпионате Харкера по лакроссу, 1994 год. Также на фото: номер пятнадцать, Тим Хокинс; номер двадцать шесть, Эдгар Дрисколл. Фотограф Стиви Ланкастер».

Эдгар Дрисколл… Декан? Был другом моего отца? Теперь, когда я думаю об этом, в этом есть смысл. Если бы мой отец был жив, они были бы ровесниками. У них схожая манера поведения. Суровая, но не злая.

Я изучаю изображение его и Эдгара, улыбающихся друг другу. Возможно, самой большой моей ошибкой было то, что я вообще не доверилась декану. Зная, что отец намеренно скрывал от меня это место, сменил имя после выпуска… я так не хотела доверять здесь никому, кроме Рида и моих друзей. Но Рид доверял Эдгару Дрисколлу в свои самые мрачные моменты. И мой папа тоже ему доверял. Фотография может рассказать о многом. Я вижу уважение и восхищение в их глазах.

Пришло время попросить о помощи.

***

Солнце зашло, и воздух стал холодным, как бессонная ночь, когда я добралась до коттеджа декана. Мои суставы ноют, а дыхание вырывается облаками клубящегося пара. Я стучу в дверь декана один раз, и хотя слышу, как на плите поет чайник, декан не спешит отвечать. Мне приходится несколько раз постучать костяшками пальцев — уже саднившими от ледяного ветра — прежде чем он резко распахивает дверь. Его глаза обведены красным, борода колючая и неопрятная, как дикая трава.

— Мисс Аббот, — кряхтит он.

— Тяжелый день?

Он потирает заросшую бородой челюсть. — Можно и так сказать.

— Кажется, я знаю, где Лайра Рот. Можно войти?

Его суровые глаза расширяются, но он отступает в сторону и жестом приглашает меня войти. Внутри я сажусь на его потрескавшийся кожаный диван. Его хижина обставлена лучше, чем у Рида. Она больше, конечно, и наполнена горшечными растениями и маленькими садиками с травами на подоконниках. Более изысканная, но всё же грубоватая, с шкурами животных, толстыми термоодеялами и парой перепачканных грязью ботинок у двери. На стене висит клюшка для лакросса, совсем как у моего папы в моей комнате. Чайник всё еще истошно кричит на пузатой печке, и он топает туда, чтобы выключить его, прежде чем сесть напротив меня.

— Что вы знаете о клубе в Астере под названием «Лихорадочный сон»?

Декан Дрисколл подается вперед на дюйм, на его губах играет тень улыбки. — Я знал, что вы сообразительны.

Мое сердце пропускает удар. — Владелец криминальный авторитет, он девиант?

— Не уверен. Этот парень не высовывается. Он глубоко в карманах у мэра Астеры, у гендиректоров и председателей… Они хорошо охраняют его личность. Все криминальные операции проводятся под его псевдонимом — Белый Олень.

Белый Олень… Разве Нора не говорила о том, что он один из крупнейших торговцев маком в Астере? Все эти граффити с белыми рогами к югу от Разлома… Разве Ингрид, другая охотница из группы полевой подготовки Рида, не боялась его?