Когда он возвращается из ванной в спортивных штанах и рубашке с длинным рукавом, он снова окидывает взглядом марлю на моей руке. — Присядь, — говорит он, похлопывая по углу стола, будто я ребенок на приеме у врача.

Это неявное требование — его уверенность в том, что я сделаю всё, что он скажет — заставляет мое тело гореть. Мысль о том, чтобы оказаться во власти его воли. Этих «ой-ой» сегодня вечером предостаточно. Надеюсь, это из-за потери крови.

Пока я иду к нему, он направляется запереть дверь коттеджа и осматривает мою «работу». Как только он касается дверной ручки, она со звоном падает на пол.

— Я заплачу за это, — говорю я, морщась.

— Я думал, на твоей работе мало платят.

— Кто тебе это сказал?

Рид поднимает взгляд, пойманный с поличным. — Я… поспрашивал о тебе. Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке после… выходных.

— После разрыва, ты имеешь в виду.

Он тяжело сглатывает, не отрывая глаз от сломанной ручки. — М-гм.

Я цокаю на него, чтобы скрыть то, что его забота делает с моим желудком. — Вечно ты преследуешь.

Я взгромоздилась на угол его безупречно чистого стола, так что мои ноги болтаются, как у пятилетнего ребенка. Он моет руки в кухонной раковине, а затем включает один тусклый светильник, который освещает только меня. Когда он подходит, он разматывает старую марлю на моей руке, и его близость вызывает у меня головокружение. Мои глаза находят луну в окне над раковиной. Что угодно, только не его точеное, до безумия красивое лицо.

Рид берет чистую ткань и плотно прижимает её к ране. Когда я вздрагиваю, его глаза следят за едва заметными движениями моего тела. Его рука успокаивающе проводит по моему предплечью, задерживаясь на запястье чуть дольше, чем нужно.

— Без куртки? Там на улице около нуля.

— Мне всегда жарко. — Это звучит так, будто мой голос превратился в чистый пар.

Его голос тоже немного охрип. — Анестезии потребуется время, чтобы подействовать.

— Не нужно, просто зашивай.

Мне нужно уйти отсюда, пока я не сделала какую-нибудь глупость, например, не укусила его за мочку уха. Когда он пристально смотрит на меня, я добавляю: — Пожалуйста.

Не врали, когда говорили, что это волшебное слово. Рид выглядит так, будто не может решить, что звучит мучительнее: причинять мне боль или отказывать мне в чем-либо. Я помню, как он сдался и разрешил мне присоединиться к охоте в лечебнице в прошлый раз, когда я произнесла это слово. «Пожалуйста». Как заклинание.

Тем более есть причина поскорее закончить с этим и отправиться восвояси. Я на опасной территории, и не на той, к которой меня обычно тянет.

Словно ведя схожую битву с самим собой, Рид признает поражение. — Ладно.

И достает иглу и хирургическую нить. Интересно, что это говорит обо мне: сжатая челюсть Рида и легкая хмурость, пока он осматривает мою руку, заставляют мое сердце замирать, в то время как вид иглы, которая вот-вот прошьет мою кожу, не производит на меня ровным счетом никакого эффекта.

— Не двигайся, — хрипло инструктирует он.

— Слушаюсь, сэр, — подначиваю я. Но это звучит почти просяще. Мы одновременно тяжело сглатываем. Он мой учитель. Что со мной не так?

Его пальцы обхватывают мою руку, и мои соски напрягаются. Его рука такая большая, что легко обхватывает мой бицепс целиком. Я чувствую себя очень хрупкой в этой демонической хватке. Не обязательно напуганной, просто… хрупкой.

— Прости, — говорит он спустя минуту так тихо, что я едва слышу. — Этого не должно было случиться сегодня.

Мое сердце ёкает в груди. — Правда, всё нормально. Это был несчастный случай.

— Но я знаю, о чем ты думаешь. «Конечно, это случилось». Демон Выродков, тренирующий охотников — это как кошка, присматривающая за гнездом мышат.

— Думаю, в этой ситуации кошка — это я. Охотница, помнишь?

Моя попытка пошутить, кажется, не находит отклика. В глазах Рида сквозит глубокая печаль, когда игла скользит в мою плоть. Резкая боль пронзает руку.

— Я твой инструктор, и я ранил тебя. — Слова звучат так, будто он готов растерзать себя за содеянное. Это разрывает мне сердце.

— Эй, — говорю я, поймав его взгляд. Моя рука слегка касается его руки, и игла замирает перед моей кожей. — Всё то, что я говорила о тебе раньше, было ложью. Ты — нечто большее, чем клеймо на твоей шее, Рид.

От моих слов его словно пробирает дрожь. Он ничего не говорит, продолжая добросовестно работать над раной, и я задаюсь вопросом, не переступила ли я черту. Но я не жалею о сказанном. На самом деле, это давно следовало произнести. Где-то между растущим влечением и тем, как он помогал мне и моим друзьям, неоднократно спасая мою жизнь, я перестала приравнивать его к тем людям, которые убили моего отца. Он заслуживает это знать.

— К тому же, — добавляю я, — никто не понял, что именно произошло. И я никому ничего не скажу.

— Тебе не нужно меня выгораживать.