Мне так сильно хотелось, чтобы ее слова были неправдой. Так сильно хотелось иметь семью. И, наверно, именно тогда я начала видеть сны с Мирайей — маленькой девочкой, которую очень любила мама.

Я будто сама становилась ей. Чувствовала теплые объятья матери. Ее заботу. Ласку. Любовь.

И раздирающее душу горе, когда мамы Мирайи внезапно не стало. Так хорошо помню тот день. Будто сердце из груди вытащили, и рана теперь ноет, ноет. И именно тогда я узнала, что меня удочеряют.

Вот только новой семье не было суждено заполнить дыру в моей груди. С ними она становилась только шире. Меня не любили. Даже не пытались сделать вид. Попросту свалили почти все домашние дела. Уборка, готовка, а через год — уход за новорожденным младенцем, который стал неожиданностью для всех.

Мне всего девять было.

У меня все детство прошло как в тумане. Да и было ли оно?

Выросла. Поступила на преподавателя иностранных языков, а втайне мечтала уехать как можно дальше из этого города. Вот только денег не было. Только скоплю, как тут же появлялись мои ненаглядные родственники. Вымогали все до последней копейки – в их понимании я теперь им по гроб жизни должна.

Я занялась репетиторством. И теперь складываю наличку на верхней полке шкафа. Семейству показываю пустые счета в приложении банка. Пока работает. И я надеюсь, что так будет и дальше.

Верю, что в один прекрасный день я обязательно обрету свободу.

Не зря же меня зовут Вера.

***

Мирайя

Пощечина настолько сильная, что голову мотает в сторону, а во рту ощущается вкус крови. Отец замахивается снова, но в последний момент передумывает. Достает из ножен на поясе кинжал.

Я тихо всхлипываю, сжимая кулаки так сильно, что ногти до боли впиваются в ладонь. Дрожь в теле такая сильная, что ее не унять. Я должна быть сильной. Должна.

Обида и несправедливость сдавливают горло. И хоть я знаю, что переубедить его не получится, промолчать не могу.

– Отец, клянусь, я ничего не делала.

– Позорище! – рычит он прямо в мое лицо. Капли слюны попадают на лицо. – Что теперь обо мне говорить будут? Вырастил…

Он окидывает меня взглядом сверху вниз, словно пытаясь подобрать нужное слово. Обидное. Хлесткое. Схватывает за косу и больно наматывает себе на руку.

Горячие слезы текут по моим щекам. Обжигают.

Отцу плевать на справедливость. Его волнует только репутация клана. И потому, что бы я ни сказала, не будет иметь значения. В глазах общества я — распутница. В глазах Владыки — преступница, покусившаяся на святое.

В глазах отца — позор клана.

– Если бы не я, то тебя бы высекли перед замком, – рычит он. – Дрянь неблагодарная!

Его гнев забирается под мою кожу, заставляя меня дрожать от страха. Я не знаю, о чем он с Владыкой говорил наедине, но меня в тот же вечер вернули семье. Вместе с бумагами о недействительности брака.

Мой брачный браслет остался на мне. Свой Айварс выкинул, словно холодный металл жег его руку.

Отец заносит кинжал, и я зажмуриваюсь. Одно движение руки и он срезает мою длинную косу. Швыряет мне под ноги. Физически голове становится легче, но мне никогда так тяжело не было.

– Знаешь, кто ходит с такими волосами? Потаскухи и вшивые.

Унижение и стыд затапливают без остатка. Мои плечи начинают вздрагивать.

– Достаточно, отец, – Фьор маячит за спиной главы клана, глядя на меня с каким-то мрачным удовлетворением.

– А с тобой я потом поговорю, – сурово бросает ему отец. Смотрит на меня еще пару секунд, и в колючем взгляде такой холод, что у меня внутри все покрывается корочкой льда. Затем уходит.

И ко мне медленно приближается Фьор.

– Пошли, Мирайя. Провожу тебя в твою спальню, – с едва заметной усмешкой говорит он. Ногой отшвыривает мою косу и велит слугам сжечь. 6. Глава 2

Пячусь от него. Непривычно короткие волосы лезут в лицо, липнут к мокрым щекам.

– Я и без тебя знаю, где моя комната.

Он запрокидывает голову, почему-то смеется, словно мой испуганный вид доставляет ему удовольствие.

– Я сказал — пошли, – он грубо хватает меня за локоть. Тащит вверх по лестнице. Наш родовой замок холодный, мрачный. Каменные стены, высокие потолки, витражные окна, тяжелая мебель из темного дерева. “Величественный”, – говорит моя мачеха. – “Как и положено для обители клана Ульварн”.

После смерти мамы она все тут переделала, не оставив даже капли тепла. И с того самого момента я чувствовала себя в родных стенах чужой.

Навстречу нам попадаются слуги. Кидают на меня косые взгляды, перешептываются. Ком в моем горле только растет. Больно, горько, холодно, стыдно. Я ничего не сделала, но все равно чувствую себя виноватой. Перед отцом. Перед Владыкой.

Словно осуждение впитывается под кожу, вылепливая какую-то новую Мирайю. Грязную. Сломленную.