Общество понимало, что с ней делать в этом возрасте, ведь Приречный, повторюсь, был местом практичным. Город притягивал одиноких мужчин со всей реки для работы на окрестных рудниках и не мог позволить себе разбрасываться молодой женщиной лишь из-за сомнительного происхождения. С годами Декабрина стала понимать причину такого внимания, поскольку, как я уже говорил, ее главная особенность заключалась в умении слышать то, о чем люди молчат. Она спросила у приемной матери, нельзя ли ей работать на кухне вместо зала, чтобы на нее не глазели.

— В том-то и дело, Декабрина, чтобы на тебя глазели, — принялась объяснять приемная мать. — Портной не прячет свои лучшие наряды в глубине лавки, а выставляет в витрине.

Это сравнение Декабрине никогда не нравилось, но она так и не нашла, что возразить. Как бы то ни было, она не отвечала взаимностью парням, которые все чаще заглядывали в трактир на обед, пытаясь завязать разговор, хвастаясь и всячески привлекая ее внимание. Она подавала им еду, но не задерживалась у столов и никогда не улыбалась.

И дело было вовсе не в отсутствии девичьего интереса. Некоторыми парнями она любовалась издалека, по крайней мере, пока не слышала их речей. Ей претило само положение вещей, чужие ожидания. Никого из этих мужчин не привлекала она сама, им была важна лишь картинка. Зато монеты, которые парни спускали на обеды и выпивку, избавили приемных родителей от необходимости подталкивать Декабрину к замужеству еще несколько лет после срока, когда по местным меркам девушке полагается обзавестись семьей.

Из-за этого Декабрина стала чувствовать себя странно одинокой. Ей хотелось поступить, как велят обычаи, да и мужчины ей нравились — просто ни один из этих. Она рассудила, что, пожалуй, слишком привередлива. Но если она не платье, выставленное в витрине, то кем же она является на самом деле?

Декабрина продолжала жить в нерешительности, пока в один из вечеров Барк не засиделся после ужина. Это был могучий детина, которого назначили помощником десятника на руднике главным образом потому, что никто не желал ввязываться с ним в драку. Он стал завсегдатаем в трактире, поскольку жены, способной приготовить еду дома, у него не водилось. По опыту Декабрины, он был туп, как пробка, и груб, как неотесанное бревно, но по счетам платил вовремя, так что трактирщик с женой в нем души не чаяли.

В тот вечер, съев свой обычный ужин из похлебки и свежего хлеба, он непозволительно долго просидел за столом, привычно сгорбившись. Наконец он перехватил за рукав приемную мать Декабрины, когда та проходила мимо.

— Когда, говоришь, у девчонки день рождения? — спросил Барк.

— Завтра. Двадцать один год.

Он хмыкнул:

— Я приду свататься.

— Я прослежу, чтобы она была готова.

Вот и все.

В глубине души у Декабрины зародился истошный крик, словно крысу зажали закрывающейся дверью.

Она заставила себя успокоиться, решив, что просто неверно поняла намерения Барка, и попыталась отвлечься — принять заказ у необычного незнакомца, который в тот же день приплыл по реке. В городе частенько появлялись незнакомцы, хотя мало кто из них отличался такой причудливостью. Обычно приезжие были самыми заурядными: купцы, матросы, изредка — знатные лорды или дамы из столицы, щеголявшие в пестрых одеждах кричащих расцветок. Обычно они держали путь вниз по течению, к далекой равнине, где река из крови со временем просто испарялась.

(Не переживайте, река состояла вовсе не из человеческой крови. Это было бы крайне непрактично: представьте себе, как она сворачивается. К тому же потребовались бы тысячи людей, чтобы наполнить реку таких размеров, здесь же справлялся всего один демон. Объясню позже).

Так или иначе, этот чужак действительно удивлял. У него были абсолютно белые волосы, хотя на вид он казался немногим старше… Что ж, его возраст определить было трудно. Точно не двадцать. Точно не пятьдесят. И все же изо всех возможных вариантов между этими числами ему не подходил ни один. Одевался он в яркие цвета, точно знатный лорд, но лоскуты отличались такой безумной пестротой, что бросали вызов даже самым смелым столичным модникам. Каждый сам по себе выглядел аляповато, а все вместе они создавали ощущение перевернувшейся телеги с овощами, где все перемешалось и разбилось в кашу. (От себя отмечу, что на сей раз мой кошмарный наряд объяснялся вовсе не отсутствием вкуса: королевская традиция просто-таки обрекала местных шутов одеваться именно так.)

Странник наотрез отказался от вечерней похлебки из-за того, что в ней было мясо, и просто сидел, тихонько напевая под нос и поскрипывая пером в маленькой книжице. Он был весьма недурен собой и обладал выдающимся носом, который я попросил бы величать не иначе как «замечательный». И попробовал бы кто-то возразить, ведь это мой нос и моя история. (Вы бы вообще ее не услышали, если бы со мной не приключилось нечто ужасное, так что будьте любезны изобразить хотя бы каплю сочувствия.)

— Господин? — обратилась к нему Декабрина. — Не желаете ли чего-нибудь выпить?

— Нет, благодарю, — ответил я.