Он искал её годами.

Блядь. Блядь-блядь.

— Что ты имеешь в виду? — Голос Рэд вырывает меня из оцепенения.

Я поднимаю глаза и замечаю слезу, бегущую по её щеке.

Осторожно стираю её большим пальцем.

Мы сейчас обсуждаем вероятность того, что её мать убили в лагере уничтожения, а она изо всех сил пытается не развалиться.

Всё это настолько неправильно.

— Это объяснение, которое мы искали. Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Женщина-вампир должна родиться в вампирской семье, но всё равно нуждается в обращении. А твои родители не знали собственного происхождения. Что, если приют, где они выросли, во время войны принимал детей вампиров и скрывал это? Что, если эти дети выросли, так и не узнав, кем родились, и поэтому никогда не были обращены? Они смогли бы жить обычной жизнью.

Вообще смогли бы жить.

— То есть ты думаешь, оба моих родителя родились в вампирских семьях, но после совершеннолетия их никто не обратил?

— Да. И они передали эти гены тебе. ДНК никуда не исчезает, даже если у родителя она так и осталась неактивной.

— Только маму всё-таки обратили.

Она снова смотрит на экран, вытирая новые слёзы и постепенно осознавая, что именно мы сейчас выяснили.

— Каким-то образом она обратилась и не знала, как это скрыть.

Я крепче прижимаю её к себе, будто мне необходимо убедиться, что Рэд действительно здесь.

В самом начале я столько раз оставлял её одну, потому что был уверен, что она не одна из нас.

С ней могло случиться что угодно.

Я мог её потерять.

— Адисиус всё выяснил. Поэтому и выбрал тебя, — озвучиваю последнюю догадку сквозь стиснутые зубы.

Клыки уже выдвинулись.

— Но зачем тогда убивать моего отца? Почему не обратить и его?

— Твой отец стал бы защищать твоё право выбирать. Адисиусу это не нужно. Он хочет тебя. Убрав отца, он убрал угрозу.

— Но он отправил меня в больницу. Меня могли забрать оттуда точно так же, как маму.

Голос ломается от горя.

— Он не знал, сработает ли обращение. Адисиус годами пытался обращать женщин. До тебя были другие. Все умерли. Он подстраивает несчастные случаи, чтобы власти ничего не заподозрили. Ему нужно было нанести тебе достаточно травм, чтобы всё выглядело как настоящая авария. Уверен, если бы клыки появились прямо там, он заставил бы меня тебя похитить. А так он избегает заявления о пропавшем человеке и полицейского расследования.

— Здесь написано, что у неё так и не появились клыки, — говорит Рэд, снова глядя на экран. — Поэтому их нет и у меня?

— Этого я всё ещё не понимаю.

Это правда. Я понятия не имею.

Хотя сейчас для моей Рэд отсутствие клыков — настоящее благословение.

— Её держали там почти три недели. Три недели, когда мы думали, что она уже мертва.

Теперь рыдания прорываются наружу с полной силой.

Я закрываю крышку ноутбука. Ей не нужно мучить себя, снова и снова перечитывая этот файл.

Полностью притягиваю её к себе и позволяю плакать у меня на плече.

Она цепляется за меня, пока горе захлёстывает.

Грёбаные ублюдки-фэйри. Моя семья погибла в бою, пытаясь избежать плена. Это было ужасно, но хотя бы быстро. Я не представляю, что почувствовал бы, узнав, что их держали в одном из таких лагерей, где они наверняка понимали, что их ждёт, и не могли сопротивляться. А Сесили Смайт, чёрт возьми, скорее всего вообще не понимала, что происходит.

Прижимая Рэд к себе, я не могу перестать думать о том, как Адисиус вообще до этого докопался. Я ненавижу его до самого нутра — ненависть кипит во мне расплавленным металлом, и давление только нарастает.

И всё же какая-то крошечная часть меня не может не испытывать благодарность за то, что он позаботился о том, чтобы Рэд оказалась в пределах нашей досягаемости, когда обратилась, и не повторила судьбу матери. Да, именно он запустил её обращение, но оно могло произойти и само по себе, когда она была бы одна и понятия не имела, что с ней происходит. Какое-нибудь предначертанное судьбой событие могло пробудить её природу, и тогда она почти наверняка попала бы в руки властей.

И смерть была бы гарантирована.

Как только Рэд немного приходит в себя, я отвожу её домой. Ещё день, поэтому в доме тихо и пусто.

Она бросает сумку в прихожей, скидывает обувь и снимает пальто. Движение доносит до меня волну её запаха. Он словно затягивает петлю на шее, заставляя сократить расстояние между нами до нуля. Но сейчас ей больно, и я не стану на неё давить.

Она слабо улыбается мне всё ещё покрасневшими от слёз глазами. Я вешаю куртку и иду следом, когда она пересекает холл, проходит под аркой и входит в гостиную.

— Думаю, посмотрю какую-нибудь тупую передачу. Хочу хотя бы ненадолго отключить голову. Ты не обязан оставаться, если не хочешь.

— Конечно хочу, — отвечаю я, притягивая её ближе, пока мы опускаемся на диван. — Выбирай что-нибудь, будем лежать в обнимку.