Я делаю это украдкой, ни разу не поднимая взгляд выше её шеи. Я боюсь встретиться с теми большими сияющими глазами, которые когда-то смотрели на меня с любовью, а в последний раз, когда я их видел, едва удерживали слёзы.

Какого чёрта я с ней сделал?

На Лав невероятно красивое платье: чёрный кружевной корсет и пышная юбка с головокружительно высоким разрезом. Правая нога появляется между складками ткани, и из-за одного этого мне становится трудно даже вспомнить, как вообще ходить по прямой.

Я собираю те жалкие остатки смелости, которые у меня ещё есть, и заставляю себя поднять взгляд к её лицу. Кудрявые волосы собраны в высокий, слегка растрёпанный хвост, подчёркивающий её идеальные черты.

Её глаза первыми находят меня.

И тут же ускользают, не дав мне даже времени обрадоваться.

Она обнимает Гермеса, потом широко улыбается Хайдесу и Аресу. Когда приходит очередь поздороваться со мной, повисает тишина.

— Привет, — первым решаюсь я.

— Привет.

Она говорит со мной вежливо, но с той отстранённостью, с какой говорят с незнакомцами.

Чёрт. Как я мог быть таким идиотом?

Снова видеть её больно. За последние четыре месяца мы, конечно, встречались, но всегда лишь на несколько мгновений. Она продолжала общаться с Гермом, Хайдесом, Хейвен и остальными, только никогда в моём присутствии. Мы сталкивались случайно и всегда расходились, чтобы не устраивать драму и не причинять друг другу лишнюю боль.

Находиться с ней в одном месте дольше пяти минут оказывается настоящим шоком. Мне начинает не хватать воздуха, а земля под ногами будто наклоняется, заставляя терять равновесие. Единственное, что удерживает меня на месте, — она. Она — та неподвижная точка, на которую нужно смотреть, чтобы не упасть.

Мысли несутся со скоростью света, накрывая меня таким потоком, что я не успеваю за ними следить. После расставания я много думал о том, каким мужчиной хочу быть. Не только для Лав, моей семьи и друзей, но и для самого себя. Для того мужчины, который каждый день живёт в этом мире; для разных версий меня, которым приходится справляться с жизнью.

Я не хочу быть человеком, который возводит стену и никого через неё не пропускает. Потому что, когда строишь непроницаемую защиту, рано или поздно люди перестают пытаться её разрушить. Одиночество прекрасно ровно до того момента, пока ты не заберёшься на собственную стену и не заглянешь наружу сверху — только чтобы обнаружить, что там больше никто тебя не ждёт.

Исцелиться от того, что меня сломало, страшно. Это значит снова об этом думать, говорить вслух, осмысливать и проживать заново. А я вырос с убеждением, что самые сильные боли нужно запирать в ящике собственного мозга до тех пор, пока не забудешь даже о существовании этого отделения.

Я тот Аполлон. И какая-то часть меня всегда будет поначалу реагировать именно так. Но я хочу быть и другим Аполлоном — тем, который понимает, что это неправильно, и после первого небольшого срыва выпрямляется и идёт дальше.

Я хочу быть Аполлоном, который остаётся один, когда ему это необходимо, но умеет впускать тех, кому он небезразличен.

Глубоко вдохнуть, подойти и попросить её отойти со мной поговорить. Ничего сложного. Все справляются. Значит, и я смогу.

Но стоит мне сделать шаг, как она уже поворачивается, держась за руки с Хейвен и Герой, и они направляются танцевать.

Я так и замираю, по-идиотски удерживая ногу на весу.

Гермес, наблюдавший ту же сцену, хлопает меня по спине.

— Не сдавайся. Подожди немного, а потом действуй, тигр.

— Какой ещё тигр? Он больше похож на беспомощного детёныша панды, — комментирует Арес с другой стороны.

Отсюда я даже не могу толком её видеть. Игнорирую остальные реплики этих двух идиотов и перемещаюсь в сторону, надеясь сделать это незаметно. Протискиваюсь между пьяными студентами в костюмах, время от времени раздражённо выдыхая, и нахожу уголок, где можно хотя бы нормально дышать. Утаскиваю стакан с одного из столиков с напитками и устраиваюсь под ветвями дерева, прислонившись спиной к стволу.

Делаю глоток, не сводя глаз с Лав.

Тут же морщусь. Водка с чем-то слишком фруктовым и сладким. Редкостная гадость.

Единственное утешение — она. Самое прекрасное зрелище, которое когда-либо увидят мои глаза.

Лав ни разу не оборачивается в мою сторону, но я почти уверен, что она знает: я здесь и смотрю на неё так, словно кроме неё на этой вечеринке никого нет. Никакого удовлетворения она мне не даёт, и меня это вполне устраивает, потому что значит: она всё ещё та самая упрямая девушка, которая с самого нашего знакомства не давала мне расслабиться.

Проблема возникает, когда какой-то незнакомец становится у неё за спиной и наклоняется к ней, чтобы что-то сказать.

Лав улыбается ему — скорее из вежливости, чем от радости.