— Ты прощён и без извинений, — перебивает она. — Мною и всеми, кто в последние месяцы пытался быть рядом, а в ответ получал захлопнутую дверь. Извиниться ты должен перед самим собой — за ту боль, в которой продолжаешь тонуть и даже не пытаешься выплыть. Ты должен попросить прощения у себя, Аполлон.

Я спускаюсь с последней ступеньки, разделяющей нас, и наклоняю голову, пока мой нос почти не касается её.

Я не из тех, кто плачет, но сейчас мог бы рухнуть на пол и разрыдаться как ребёнок.

До сих пор не верится, что в моей жизни есть люди, которые любят меня настолько, что им даже не нужны мои извинения.

— Я так сильно тебя люблю, Лав, — шепчу я.

На её губах появляется намёк на улыбку.

— Ещё бы.

Мой взгляд медленно проходит по каждой черте её лица. Я знаю его наизусть, но мне нужно наверстать четыре месяца, когда я не мог им любоваться. Едва я провожу пальцами по контуру её губ, Лав качает головой.

— И что ты, по-твоему, делаешь? Всё это тебе ещё придётся заслужить обратно.

— Да к чёрту. Я был без тебя несколько месяцев. Мне тебя не хватает как воздуха, Лав. Теперь ты уходишь отсюда со мной.

— Что…

Вопрос умирает у неё в горле и превращается в короткий вскрик, когда я отрываю её от пола и закидываю себе на плечо, словно мешок картошки.

Вот теперь остальные нас замечают.

— Аполлон! — вскрикивает она, изо всех сил пытаясь придать голосу серьёзность. Но у неё всё-таки вырывается смешок, и он даёт мне именно тот заряд, который нужен, чтобы продолжить и ни о чём не пожалеть.

Она лёгкая как пёрышко, а мои длинные ноги позволяют мне широкими шагами быстро добраться до общежития. Ключ я достаю ещё до того, как подхожу к двери своей комнаты.

Оказавшись внутри, я даже не утруждаю себя тем, чтобы включить свет. Заношу Лав в спальню и бросаю на кровать, прямо на белые простыни.

— Аполлон… — снова пытается она, запыхавшись.

В её глазах то же желание, которое я испытываю к ней.

Я хватаюсь за юбку её платья и резко дёргаю, разрывая ткань. Ложусь поверх неё, устраиваясь между её обнажённых ног, и оставляю поцелуй на шее. Стон, срывающийся с её губ, настолько сильный, что я, кажется, никогда его не забуду.

Но прежде чем я успеваю продолжить, она меня останавливает. Обхватывает моё лицо ладонями и прижимается лбом к моему.

— Подожди.

— Жду. Что не так?

— Перед тем как попрощаться с моим братом… — голос у неё ломается. — …ты пообещал ему, что будешь дарить мне только счастливые дни, что мне никогда не будет не хватать счастья.

— Да, и…

Она перебивает:

— А я хочу, чтобы теперь ты дал другое обещание мне.

— Всё, что хочешь, — торопливо отвечаю я.

Я сделаю всё, о чём она попросит. Всё.

— Пообещай, что постараешься быть счастливым и сам. Я хочу, чтобы и у тебя были счастливые дни, Аполлон. Ты не должен всё время думать только о том, что можешь дать другим. Дай что-нибудь и самому себе. А когда не сможешь справиться один — попроси людей о помощи. Пожалуйста.

Я немного отстраняюсь, только чтобы посмотреть прямо в её добрые глаза. Они широко распахнуты и смотрят на меня с такой любовью, которую я никогда не думал найти и которой даже сейчас, кажется, совершенно не заслуживаю.

— Хорошо, — с трудом шепчу я.

Она быстро целует меня, едва касаясь моих губ.

— Хорошо?

— Хорошо.

Мы одновременно киваем.

— Лав?

Она запускает пальцы в мои волосы, а потом ведёт ими вниз по спине, оставляя за собой такую приятную дорожку мурашек, что мои глаза сами собой закрываются.

— Что, любимый?

— Ты — огромная часть моего счастья.

 

Глава 3. ВРЕМЯ

 

Эпитет, чаще всего относимый к Аполлону и нередко разделяемый с его сестрой Артемидой, — Феб, буквально «сияющий». Он отсылает как к красоте бога, так и к его связи с Солнцем.

 

Аполлон

— Ты готов? — спрашивает Лав.

Я киваю, не сводя глаз с двери, на которой висит табличка: ГОРА ОТРИС.

Кажется, будто только вчера мы вошли сюда все вместе, а вышли уже без Тимоса. Я до сих пор помню игру, устроенную как телевизионная викторина, публику из манекенов и фальшивого ведущего. Сосуды. Отчаянный плач Гермеса, которому пришлось решать нашу судьбу. И то, как он заставил нас гордиться им, разгадав головоломку.

Остальные в семье не знают, что мы здесь. Я попросил Лав оставить это только между нами, по крайней мере до послезавтра, когда мы вернёмся в Штаты. Если бы я предупредил их, они захотели бы пойти с нами, а я боюсь, что что-нибудь может пойти не так.

Лав заверила меня, что ЦРУ перевернуло весь остров вверх дном и никаких неприятных сюрпризов здесь больше нет. Вся система безопасности горы Отрис отключена; это значит, что мы можем выйти, когда захотим, и не останемся запертыми здесь до тех пор, пока одного из нас не принесут в жертву, как в прошлый раз.