Но это не так.

Я больше не могу так страдать. Я не должна больше так страдать.

— Понимаю.

Мне хочется ударить его. Хочется, чтобы он попытался заставить меня передумать, но в глубине души я знаю: Аполлон просто такой. Ещё бы он стал оспаривать чужое решение — это совершенно против его характера.

В его голове это называется уважать выбор другого человека. В моей — он просто сдаётся и отказывается от нас.

— Уходи, — приказываю я. — Вон.

Последнее слово вырывается так, словно мне всадили нож в горло. Хриплый, сдавленный звук.

Я смотрю, как он собирает свои вещи и складывает обратно в рюкзак. Он даже поправляет стол, который я сдвинула толчком, возвращая его точно на прежнее место с такой маниакальной аккуратностью, что я остаюсь в полном недоумении.

Он не смотрит на меня. Не говорит ни слова. Проходит мимо, и тогда я вижу её — слезу, скользящую по его левой щеке.

Дверь квартиры открывается и закрывается, и Аполлона Лайвли здесь больше нет.

Я падаю на пол, прямо на колени. Хотя всё ещё держалась за стол, сила тяжести оказывается сильнее и тянет меня вниз.

Я начинаю рыдать — не потому, что сделала выбор, которого не хотела, а потому, что именно этого хотел Аполлон, потому что он сам мне это предложил. Он попросил меня его бросить, хотя это было последним, что я когда-либо сделала бы по собственной воле. Хотя всё, чего я хотела, — просто быть с ним. Сделать его счастливым или хотя бы помочь ему стать счастливее. Я просто хотела…

Я просто хотела нас.

И его маффины «Красный бархат», которые он пёк каждую неделю и приносил мне в одних и тех же белых бумажных пакетах, где его изящным, узким почерком было написано: «Для Лав».

Я хотела ленивых воскресных утр, проведённых в постели за поцелуями и разговорами обо всём и ни о чём. Хотела узнавать что-то новое об этом таком загадочном и закрытом парне — даже самые глупые и банальные вещи вроде его любимого цвета или месяца, который он ненавидит больше всего.

Я хотела наши три оборота резинки и тот единственный сантиметр волос, который теперь подстригала ему каждые два месяца.

Я хотела всего, и хотела только любви. Хотела, чтобы он любил меня так же сильно, как я его, но не сильнее, чем самого себя.

Я плачу так долго и сильно, что становится тяжело дышать. Грудь поднимается и опускается в безумном ритме, болит так, словно в неё снова и снова вонзают нож. Не знаю как, но я доползаю на четвереньках до дивана и ложусь. Сворачиваюсь клубком, а слёзы пропитывают мягкую ткань.

Опустошённая. Полностью.

На меня обрушиваются воспоминания о счастливых моментах и начинают убеждать, будто всё это ещё можно вернуть, будто одного прошлого достаточно и мне нужно немедленно бежать к Аполлону и забрать обратно каждое сказанное слово.

Я плачу, потом засыпаю, потом просыпаюсь и снова плачу. Встаю только для того, чтобы выпить немного воды прямо из-под крана на кухне. На часах три ночи. Прошло восемь часов с тех пор, как Аполлон ушёл, а мне хуже, чем раньше.

Кто, чёрт возьми, вообще сказал, что время помогает?

Я почти уверена, что через неделю буду ещё большей развалиной, чем сейчас.

Я скучаю по Аполлону. И скучаю по той его версии, которую видела, когда убеждала себя, будто пережитые им травмы способны исчезнуть вместе со счастливым концом, который мы получили, открыв Пандору. Я скучаю по той версии себя, которая была счастливой и любимой.

Я уже возвращаюсь к дивану, когда какой-то звук у двери заставляет меня резко выпрямиться и замереть. Это не похоже на стук — скорее на случайный удар о дерево.

Потом раздаётся ещё один звук, которому я не могу найти объяснения.

Я подхожу к двери и заглядываю в глазок на лестничную площадку.

Прямо там, прислонившись к стене и сидя на полу, находится Аполлон. Ноги согнуты, голова лежит на коленях, длинные распущенные волосы падают по обе стороны лица, скрывая его. Я даже не понимаю, спит ли он.

Не раздумывая, я отпираю дверь. Его тело реагирует мгновенно, но он не встаёт.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня снизу вверх своими зелёными, печальными и всё такими же далёкими глазами.

— Я не смог уйти.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты здесь с тех пор, как я тебя выгнала? Все восемь часов?

Он кивает.

— Почему?

— Я не смог уйти, — повторяет он.

— Почему?

— Потому что ты плакала, а я не могу оставить тебя одну, когда ты плачешь или когда тебе плохо. Я физически не смог спуститься по лестнице и вернуться в кампус. Не смог отойти от тебя.

Скажи ему, что любишь его и хочешь быть с ним, — шепчет сердце. Этого достаточно.

Но разум отвечает: Нет. Скажи ему уйти и иди спать. Одного маленького проявления любви недостаточно. Завтра он снова исчезнет в своей боли.

И я должна слушать разум.