Я завожу двигатель и молча выезжаю на дорогу. Хайдес уважает моё молчание и смотрит в окно так, словно происходящее совершенно нормально. Он всегда так делает, когда я звоню ему во время очередного экзистенциального кризиса, а я до сих пор не смог перебороть свою застенчивость и сказать, что ценю это больше любого другого жеста на свете.

Чувствовать себя нормальным — единственное, что мне сейчас нужно.

На первом красном светофоре я нарушаю молчание.

— Я не хочу ехать к Лорел.

— Хорошо.

— Но хочу сделать кое-что другое.

Краем глаза замечаю, как он поворачивается ко мне.

— Я слушаю.

Я жду зелёного. Трогаюсь слишком резко и едва не глушу двигатель.

— Поедем ко мне.

— Чтобы?..

Глубокий вдох.

— Подстричь мне волосы.

До меня доносятся только звуки уличного движения, автомобильные гудки и крики людей снаружи. Хайдес рядом со мной полностью онемел. Несколько раз открывает рот, а потом снова закрывает. Наконец хмурится.

— Один сантиметр?

Мы уже делали это раньше — в тот вечер, когда Уран взломал наши телефоны, чтобы установить приложение «Пандора», которое должно было раскрыть наши секреты. Мой оказался первым: признание в том, что Кронос заставлял меня заниматься сексом с жёнами мужчин, с которыми ему нужно было заключить важные сделки и которых он хотел расположить к себе.

Длинные волосы стали для меня бессознательной защитой от этих женщин. Всё из-за той одной, которая ушла, так и не продолжив секс, только потому, что с длинными волосами я казался ей менее мужественным и менее привлекательным. После этого я позволял им расти и никогда не подстригал, надеясь, что кто-нибудь ещё подумает так же и мне не придётся с ней спать.

Коротко подстричь волосы для меня означало бы отпустить ту часть своей жизни — ту, которую я, конечно, никогда не забуду, но которую теперь наконец могу назвать закрытой главой.

Доктор Уилсон научила меня, что всё, что я выбираю делать для себя и что не причиняет вреда окружающим, — правильно. Даже если поначалу мне от этого больно.

Я понемногу учусь прислушиваться к себе.

И знаю, что должен подстричь волосы.

— Ты уверен? — голос Хайдеса возвращает меня в настоящее.

— Коротко, да. Примерно как у тебя.

Я паркуюсь, затягиваю ручник и всё равно не двигаюсь с места.

— Понимаю, — тихо говорит он. — Тогда подстрижём.

Он отстёгивает ремень и уже собирается выйти, но затем поворачивается ко мне, всё ещё неподвижному.

— Ты ведь умеешь стричь так, как у тебя самого? — уточняю я.

Его губы едва заметно дрожат, уголки ползут вверх — ещё немного, и он рассмеётся.

— Сделаю всё, что смогу. Выходи давай.

Ох. Совсем не это я хотел услышать. И ради чего мы столько лет над ним издевались, если он даже не может гарантировать мне нормальную стрижку?

Моя дверь распахивается. Хайдес уже стоит рядом.

— Давай, брат. Ты пережил вещи куда страшнее, чем стрижка в моём исполнении.

Он не ошибается.

Мы поднимаемся в квартиру, и, когда переступаем порог, Лав уже там. Она ходит туда-сюда по гостиной, скрестив руки на груди, а в глазах полно тревоги.

— Наконец-то! — восклицает она. — Что случилось? Всё нормально?

— Мне нужна была и она, — сообщаю брату. — Но, наверное, стоило хотя бы немного её успокоить после того, как я написал сообщение и исчез.

Хайдес вздыхает.

— Isos. («Возможно» по-гречески.)

— Так что происходит?

Я иду к кухонному ящику и достаю ножницы, подходящие для волос. Слегка ими размахиваю и готов поклясться, что оливковая кожа Лав с каждой секундой становится всё бледнее.

— Стрижём волосы. Мне это нужно.

— Один сантиметр? — уточняет и она.

— Нет. Коротко. Как у Хайдеса.

Она широко распахивает глаза.

— Ты уверен, что хочешь это сделать?

— Да. Для меня важнее сам жест. Сегодня я должен их отрезать после стольких лет отказа и травм.

Она тоже не пытается меня переубедить. И, если не считать первого мгновения потрясения, складки на её лбу разглаживаются и исчезают. На лице появляется мягкая улыбка, и она кивает в сторону ванной.

— Идём.

В тот день, когда я подрезал волосы, я был разбит на куски. Мне казалось, сердце вот-вот перестанет биться; всё это время я словно находился без воздуха, с головой под водой и полностью застывшим телом.

Сегодня я уже не разбит, но ещё и не целый. Я человек, который собрал некоторые свои части обратно и ждёт момента, когда сможет соединить все остальные. Я больше не под водой — моё лицо над поверхностью, и я дышу широко раскрытым ртом, пытаясь унять жжение в лёгких.

Я крепко зажмуриваюсь и слушаю, как лезвия ножниц снова и снова смыкаются и расходятся. Руки брата осторожны, хотя иногда я чувствую, как они колеблются. Он говорит, куда наклонить голову, когда держать её ровно и не двигаться, обходит меня кругом и поправляет каждую сторону.

— Готово.

Стоит такая тишина, что удары сердца грохочут у меня в ушах.