Такова была их философия и один из главных принципов перед людьми: уважение к природе и забота об экологии.

Поездка заняла почти час и открыла мне самую дикую часть Уилламетта. Пейзаж сделался суровым и прекрасным одновременно: горы круто обрывались к узким ущельям, реки терялись среди отвесных скал, а вулканическая почва становилась совершенно непроходимой для человеческих ног.

Реми заметил несколько пихт, рухнувших на обочину дороги. Проезд они не перегораживали, но он сказал, что их необходимо убрать.

— Последняя буря была слишком затяжной, — пояснил он. — Почва перенасыщается водой, превращается в жижу, и деревьям не за что держаться. Словно посажены в сливочное масло.

Я задумчиво кивнула. Такой лес требовал постоянного внимания и заботы.

Я сразу узнала розовые волосы Фабиана. Он ждал нас у обочины. Как и почти всегда, когда я видела его в эти дни, на нём были только штаны. И пусть он не казался способным раскрошить тебе все кости черепа одним ударом, как Майка, от него веяло ощущением, что ты не сможешь даже задеть его, если он сам того не захочет. И что он способен играть, играть и играть с тобой исключительно ради удовольствия видеть твои мучения.

На его левом плече красовалась метка Чёрных Клыков: пума, поднявшаяся на задние лапы и обвивающая дерево.

Впервые он не обрадовался моему появлению. Обычно при каждой нашей встрече он одаривал меня улыбкой и умолял о реванше.

Он подошёл к Реми и понизил голос настолько, что, пока я обходила машину, я упустила почти всё, что они сказали.

— …адресовано ей.

— Что? — Я сразу почуяла неладное, стоило им обоим повернуться ко мне. — Что происходит?

— Жди меня в машине, — приказал Реми.

Я увернулась прежде, чем он успел перехватить меня.

— Это из-за меня, да? — Я внимательно всмотрелась в их лица. — Там оставили что-то для меня.

Я сказала «оставили», но внутри была абсолютно уверена: это дело рук моего отца. И чем сильнее Реми сжимал губы, тем очевиднее это становилось.

— Он знает, что я здесь, — прошептала я. — Это логично. Чип должен был подать последний сигнал рядом со смотровой площадкой или вашим логовом.

— Фэй, пожалуйста, дай мне минутку. Я всё осмотрю и вернусь поговорить с тобой.

— Нет. — Я повернулась к Фабиану, на лице которого застыла маска откровенного недовольства. — Я хочу это видеть. Отведи меня, пожалуйста.

Но шифтер лишь покачал головой и ответил без тени привычного сарказма, с предельной прямотой:

— На этой планете есть лишь одно существо, чьим приказам я подчиняюсь, красавица. Да и то не всегда.

— Пожалуйста, — повторила я Реми.

Словно всем сердцем ненавидя происходящее, он что-то невнятно процедил сквозь зубы и сделал знак своему стражу. Мы пошли за Фабианом сквозь чащу; сердце колотилось во мне с такой силой, что глухо отдавалось в ушах.

Мы шли до тех пор, пока впереди не мелькнуло нечто белое, резко выделяющееся на фоне тёмной земли. Полоса примятой травы и сломанных кустов указывала путь, по которому его волокли. Пока я не обогнула корень, выпирающий из земли, я не могла разглядеть его целиком.

Воздух застрял у меня в лёгких.

Там, безжизненно распластанный на земле Уилламетта в своём белом лабораторном халате, лежал доктор Доминик Драммонд.

С придушенным криком я бросилась к нему. Он был мёртв. Причём уже несколько дней. У меня задрожал подбородок при виде его землисто-серой кожи и огромного тёмного пятна запекшейся крови на груди. Я коснулась его кончиками пальцев, затем опустила взгляд на его руку — на то самое красивое кольцо, о котором он однажды, желая подбодрить меня, рассказал, что жена выбрала его на их двадцать пятую годовщину.

Оно тоже было забрызгано кровью.

— Простите, — прошептала я. — Простите меня, доктор.

— У него на груди лежало вот это, — услышала я голос Фабиана, обращавшегося к Реми.

Однако ответ альфы потонул в оглушительном, пронзительном звоне, заполнившем всё вокруг. Мучительная вспышка боли пронзила голову от виска к виску, и я судорожно глотнула воздух.

О нет. Видения. Это снова начнётся.

Какой же я была дурой, решив…

В спазме мои пальцы вцепились в Доминика и в засохшую корку крови на его груди.

Одно моргание — и на земле лежал уже не Доминик. Это была человеческая девушка. Молодая, красивая, с серыми глазами, молящими о пощаде. На ней был лабораторный балахон, а руки и ноги были сплошь замотаны бинтами; я прекрасно знала, что это значило: бесчисленное множество уколов, изрешетивших её кожу. Она так извивалась и кричала, что её вопли едва не разорвали мне барабанные перепонки.

— Тише! — в ужасе закричала я. Я попыталась перехватить её руки, но другие люди уже удерживали её на металлическом столе. — Тише, тише…

— Нет! Пожалуйста! — визжала она. Тёмные волосы спутались и висели грязными прядями, на челюсти наливался зеленоватый синяк. — Только не снова! Нет!

И тут я услышала его. Этот голос. Главную героиню большинства моих кошмаров.