— У тебя отличная выносливость, — заметил Реми спустя приличное время. Он обратил внимание, что я без труда подстраиваюсь под его темп. Притом что один его шаг равнялся двум моим, а я ещё и огибала корни, стараясь не раздавить ничего живого. — Это благодаря танцам?

На меня нахлынуло воспоминание о том, как Реми ворвался в Hana Atelier. Мне было до смерти страшно, да, но вместе с тем я была заворожена. Им, тем, что он собой представлял, и самим фактом того, что я нахожусь рядом с настоящим хищником.

— Да. Я занимаюсь этим годами. Моя техника далека от совершенства, но это очень помогает мне… отключиться.

— Зная твою историю, я удивлён, что отец вообще позволил тебе туда ходить. И что он сохранил студию.

— Он выкупил её втайне после смерти Канон. — Хотя я думала о ней как о маме, я ни разу не смогла назвать её так вслух. У меня просто не было возможности. А теперь мне почему-то казалось, что я этого не заслуживаю. — Он мог назначить другого руководителя и оставить студию открытой, это была очень престижная академия. Но он закрыл её и оставил гнить.

«Ещё один способ наказать её».

Я была убеждена в этом так же сильно, как и в том, что смерть Канон вскоре после моего рождения вовсе не была естественной.

— Он никогда не скрывал от меня, кем она была. Рассказывал кое-что — про аномалию во время беременности и всё такое. И когда я узнала о существовании студии и наследии Канон, я попросила разрешения туда ходить.

Я замялась. История о том, как и почему отец согласился отпускать меня в студию танцевать, была жуткой и запутанной. Хотя, если вдуматься, какая часть моей жизни не была таковой? Реми молчал, позволяя мне самой решать, продолжать или замолчать. Я подозревала, что для него с его вечной тягой командовать и направлять такое сдерживание было настоящим подвигом.

— Ты не обязана рассказывать мне всё, цветочек, — тихо напомнил он. — Твои сокровенные мысли принадлежат только тебе. Мы будем задавать вопросы исключительно о лаборатории и любых деталях, которые помогут выйти на след и остановить Коваленко. И ни о чём больше.

Солнечные лучи то и дело ласкали мне лоб, нос и щёки. Но, помимо этого, я чувствовала, как этот свет проникает в самое нутро.

Я напомнила себе, что нахожусь очень, очень далеко от дома. Я всё ещё не обрела той эмоциональной дистанции, которая позволила бы мне ощутить душевный покой, так что пока придётся довольствоваться дистанцией физической.

Нет, не стоило разрушать этот момент признанием о том, что я училась дома и что моя первая учительница исчезла после того, как заметила неладное и пообещала помочь мне. И о том, что в одиннадцать лет, проведя несколько лет в лаборатории в качестве свидетельницы творившихся там зверств, я решила, что этот мир — место отнюдь не безопасное и не приносящее радости.

И что у меня нет ни малейшего желания оставаться в нём дальше.

— Я сделала кое-что, поставившее отца в тупик: я ускользнула из-под его контроля, приняв решение, которое, с его точки зрения, вправе принимать только он сам. — Проходя мимо, я коснулась стебля фиалок. — Это вкупе с рекомендацией одного из врачей — мол, для правильного физического и умственного развития мне пойдёт на пользу хоть какая-то активность — подарило мне крошечную свободу. Поскольку на мне стоял датчик слежения, отец в конце концов уступил. Тот же самый врач потом и модифицировал программу чипа, чтобы помочь мне.

— Твою мать, — выдохнул Реми, глухо зарычав от ярости.

Догадался ли он о том, что я оставила недосказанным? Возможно.

Я невесело усмехнулась. Гнев был для него куда более естественен, и, вопреки тому, что он мог подумать, его реакция принесла мне облегчение. Его ярость успокаивала, потому что выражала всё то, что я сама всегда пыталась в себе подавить. Она была горячей, категоричной, острой. Мне никогда не нравились мягкотелость, замалчивание, неподвижность. Я не находила в них покоя и уже давно перестала спрашивать себя, почему так вышло.

Я понимала, что находить утешение в чужой ярости, наверное, не совсем нормально, но мне было плевать. Это заставляло меня чувствовать…

«Ты по-настоящему живая. Настоящая и живая».

Да, это заставляло меня чувствовать себя существующей на самом деле. Значимой. Не будь это так, кто-то вроде Реми Каллахана не стал бы проявлять столь сильные эмоции.

Он преградил мне путь между двумя красными кедрами, буквально фоня волнами фрустрации. Здесь его рост и мощное сложение казались абсолютно уместными. Он был столь же внушительным и диким, как и сам этот лес.

— Никогда, слышишь, никогда больше тебе не придётся пройти через подобное. Я клянусь.

— Разве не я должна давать такую клятву? — пошутила я, хотя для шуток между нами не оставалось ни малейшего места.

— Нет. Это моё обещание, Фэй. У тебя больше никогда не появится причин думать, будто это единственный выход. Я лично об этом позабочусь.