— Мир, о котором ты грезишь, — наивная утопия. В природе может господствовать лишь один доминантный вид, и моя забота — обеспечить нас средствами, чтобы не оказаться сброшенными с вершины пищевой цепи. А это произойдёт неизбежно.

Это было в корне ошибочно по стольким причинам.

Если не считать мелких локальных стычек, шифтеры ни разу не выказывали желания бороться за власть с людьми. Но беда отца заключалась в том, что в глубине души он боялся не столько того, кем они являлись, сколько того, кем они могли стать. Вся его логика была насквозь отравлена слепой ненавистью, невежеством и въедливым животным страхом…

Я прижала ладонь к животу. Мышцы свело судорогой, и едва ли дело было лишь в приступах тошноты.

— Скажи мне только одно, — я ненавидела себя за то, как жалобно прозвучал мой голос: — Будь честен хотя бы в одном, умоляю. За что ты убил Канон?

Он сразу уловил, что вопрос звучал не «Убил ли ты её?». Это сомнению уже не подлежало. И мы оба понимали, что черта пройдена бесповоротно: мы никогда больше не сможем играть в дружную семью после этой ночи.

Мы изучали друг друга через разделявшие нас полтора метра пространства, где угол дубового стола служил весьма условной преградой.

— Она стала патологически одержима тобой. Совсем лишилась рассудка.

Я стиснула зубы, удерживая губы от предательской дрожи:

— Ты хочешь сказать, она вела себя как нормальная мать, оберегающая своё дитя?

— Ты не была нормальным ребёнком, а её попытки помешать нам разобраться в твоей природе не имели ничего общего с защитой. Ровно наоборот.

— И потому она превратилась в помеху, от которой ты хладнокровно избавился. В точности как от доктора Драммонда. И от Ивана. — Я горько покачала головой: — Ты никого не защищаешь, это лишь болезненная, маньяческая жажда контроля. Канон сформировала со мной искреннюю связь, Доминик помогал мне за твоей спиной, Иван посмел ослушаться прямого приказа, а шифтеры превосходят нас генетически. Всё это ускользает из твоих рук и сводит тебя с ума, верно?

— Я устранял каждого, кто причинял тебе вред. И продолжу это делать.

От его слов перехватило дыхание, хотя…

Я ведь знала это с самого начала.

Прекрасно знала, что упрямство моего отца не знает пределов.

Он был человеком, привыкшим к тому, что никто и никогда не встаёт у него на пути. Десятилетиями он упивался безраздельной властью во всех её проявлениях: покупал за деньги, выбивал насилием, шантажом и передовыми технологиями.

И всё же в сердце дочери до последнего теплился тот крошечный уголок, та призрачная надежда воззвать к рассудку, вступить в диалог. Найти хоть крупицу оправдания, быть может, хоть какое-то правдоподобное объяснение всему этому пережитому кошмару и боли.

И потому я смотрела на него и позволяла чувству окончательного поражения оседать глубоко внутри меня. Пускать неистребимые корни.

Это должно было случиться. Этот миг был необходим.

В каком-то смысле я воспользовалась этой паузой, чтобы навсегда проститься с его редкими скупыми улыбками в дни моих рождений, с рассеянными прикосновениями к моим волосам, когда он проходил мимо. Проститься с той маленькой девочкой, которая никогда его не понимала, но слепо любила и жаждала получить взамен хотя бы жалкую крупицу тепла.

Я почувствовала, как что-то внутри меня окончательно умерло, остекленело и с сухим треском раскололось в груди. Точно так же, как и со всеми решениями, принятыми с того мига, когда я шагнула из такси у «Лэндонса», — пути назад больше не существовало.

— Это твоё окончательное решение? — спросила я леденяще спокойно.

Не знаю, какое выражение отразилось в этот миг на моём лице, но сквозь его гранитную маску невозмутимости впервые пробилась тень тревоги.

— Ты сама не оставила мне выбора.

Когда он шевельнулся, я заметила, как его свободная ладонь скользнула к нижнему краю столешницы, пока вторая продолжала держать пистолет на мушке. Он отвёл руку, и раздался глухой щелчок. Словно…

Ах вот как. Тревожная кнопка.

Я затаила дыхание — всё дальнейшее закрутилось с головокружительной скоростью. С сухим металлическим клацаньем отец привёл в действие скрытый механизм «Макарова», обнажая свой излюбленный инструмент расправы над теми, кого больше не мог держать на поводке.

Выкидной клинок хищно сверкнул в алых сполохах аварийных ламп, метя прямо мне в сердце.

Моя грудь содрогнулась, судорожно вытолкнув весь воздух в немом потрясении.

Глухая, пронизывающая боль обожгла лёгкие.

«Он…

Он и вправду решился».

Я позволила этому осознанию вонзиться в сознание, глядя, как его взгляд медленно стекленеет, становясь мутным и отрешённым. Двинувшись с выверенной точностью, я перехватила его запястье и отвела остриё от своей груди. Я успела остановить удар буквально в последнюю долю секунды. Лезвие едва оцарапало кожу, но отец всегда держал скрытый клинок бритвенно острым, и на тугой белой повязке уже расплывалось густое багровое пятно.

— Ты сам этого захотел, папа.