— А я, пожалуй, где-то в глубине души ждала, — Фэй в последний раз провела ладонью по моей спине и сделала шаг назад. — Когда мне было одиннадцать, женщина, которая учила меня на дому, исчезла буквально за один день. Она пыталась помочь мне; думаю, она хотела заявить о том, что видела, и о том, что меня не внесли ни в один официальный реестр. Я так и не узнала, что с ней стало, но мне слабо верится, будто отец ограничился вежливым предупреждением и просто отпустил её на все четыре стороны. То же самое произошло с лаборантом, который однажды пожалел меня, когда мне исполнилось шестнадцать. Его звали Стив, и он счёл форменным безумием то, что меня заперли в боксе с тремя шифтерами. Тремя самцами нехищных видов. Их… накачали стимуляторами, чтобы спровоцировать гон. — Пока Фэй наконец рассказывала хоть крупицу того кошмара, что творился с ней в той проклятой лаборатории, я ловил себя на том, что пячусь назад, пока не упёрся во что-то надёжное. Во что-то твёрдое, что удержало бы меня в реальности и не позволило сорваться в глухой звериный рёв ягуара. Этим «чем-то» оказался Майка: он мёртвой хваткой вцепился мне в плечо. — Это было отвратительно. Морфы из последних сил пытались сдержать себя и не навредить мне, но один из них, бобр, обратился прямо посреди эксперимента… — Она рассеянно провела пальцами по внутренней стороне левого бицепса. К этому дню я уже наизусть помнил карту каждого шрама на её теле и знал, что там темнели две короткие параллельные отметины сантиметров по пять каждая. След зубов бобра, как выяснилось. — Ну а Black Edge во время своих опытов вечно тыкались вслепую и так и не сумели довести формулы до ума. Подобные гормональные сбои вызывают чрезмерную ярость у самцов и, насколько я слышала, затяжные депрессивные эпизоды у самок. Что само по себе отлично, ведь это значит, что у них нет рабочего состава, способного принудить их к спариванию против воли.

Джунипер потрясённо опустилась на подлокотник дивана:

— Господи милосердный…

— Так или иначе, Стив вытащил меня оттуда, обработал раны и, в точности как моя учительница, пообещал, что вызволит меня. Я пыталась отговорить его. Твердила, что это бесполезно и он лишь подставит себя под удар. Но… он был хорошим человеком. — Её дивные разноцветные глаза подёрнулись влагой. Она не уронила ни слезинки, но даже этого хватило, чтобы во мне взвилось дикое желание сорваться с места, найти Коваленко и по кускам разодрать его на части прямо сейчас. Я солгал Фэй. Случались моменты, когда ягуары упивались терзанием добычи и бывали на редкость изощрёнными садистами. Хватка Майки на моём плече стала стальной. — В точности как доктор Драммонд. Ровно то же самое стряслось и с Иваном. Он перешёл черту дозволенного.

— Спасибо, что рассказала нам, — тихо выдохнула Джунипер. — Мы знаем, как тяжело тебе об этом говорить.

С чуть отрешённым взглядом Фэй слабо, едва заметно улыбнулась:

— Эксперименты длились четырнадцать лет, но клянусь вам: я помню в лицо каждую жертву. Я вам обещаю.

Я зажмурился и заставил себя сосредоточиться. Знакомая удушливая жажда убийства — та абсолютная, всепоглощающая ярость, что затапливала меня всякий раз, когда ситуация выходила из-под контроля, — прокатилась по телу от макушки до самых пят. Я позволил дощатому полу и дыханию леса за стенами впитать эту тьму, после чего коротко похлопал Майку по руке.

Бета медленно разжал пальцы.

Я открыл глаза и шумно втянул воздух:

— Идём в тактический штаб. Продолжим отсекать варианты.

Глава 44

Реми

Даже не знаю, кто хуже: котята рыси или волчата. Рысята бросаются на всё подряд и кубарем катятся со склона, даже не глянув вниз, зато волчата кусаются день и ночь напролёт, и их запас энергии попросту неиссякаем.

Человеческая управляющая первого гибридного детского сада в Финляндии

— Мои поздравления с образованием пары!

Я улыбнулся Морган Холлоуэй через экран видеосвязи. Эта женщина мне искренне нравилась — несмотря на её чудовищный вкус в выборе морфов. Уже за одну ту неизменную поддержку, которую она оказывала моей паре, она заслужила мою вечную благодарность и преданность. А уж если это к тому же выводило из себя Локлана — тем лучше.

— А твой партнёр знает, что ты звонишь мне и что я тебе нравлюсь?

— Есть вещи, о которых спутникам жизни знать необязательно, дорогой Реми. Но этот случай к ним не относится. — Её губы тронула озорная улыбка: — Локлан не просто знает, я даже сумела уговорить его встретиться в «Лэндонсе», чтобы выпить за ваше здоровье. Что скажешь?

— Медведи и пумы собираются вместе, чтобы напиться? — ужаснулся я.

Лэндона же удар хватит. Едва ли из этой затеи выйдет хоть что-то путное; нам даже не обязательно начинать драку, чтобы всё пошло прахом. Сам факт того, что кошачьи, медвежьи и алкоголь сойдутся под одной крышей…

— Да брось ты. Я, между прочим, выступаю в роли дипломата, если ты вдруг не заметил. Вы делите одну территорию, ваши пары — металюди… Когда вы уже поймёте, сколько у вас общего?

— Может, тогда, не знаю, когда от них перестанет разить как от навозных куч и они прекратят гадить на наших межах?

— Они не виноваты, что у них от природы такой резкий запах, а с той кучей вообще было всего один-единственный раз!

Я глухо рассмеялся, искренне забавляясь.

Как альфа, я обязан был отказаться. К этому моменту я уже усвоил: неприятности ходят за нашими стаями по пятам, а ответственный лидер не станет подливать масла в огонь. К тому же работы было невпроворот. Мой ближний круг, Фэй и я провели почти все последние ночи без сна в тактическом штабе, отключаясь лишь урвками, в отчаянных попытках нащупать хоть какую-то зацепку, указывающую на расположение лаборатории.

По сведениям Сайласа Мэрроу и его обширной осведомительской сети, свежих исчезновений шифтеров в Орегоне зафиксировано не было. После провала на смотровой площадке Black Edge пока не отправляли ловцов за новыми жертвами, но мы понимали: это лишь вопрос времени. Или, быть может, они усвоили урок после побоища в танцевальной студии и в лесу и теперь вели охоту вдали от наших земель.

Впрочем, я в этом сомневался. Что-то подсказывало мне: Коваленко использовал эксперименты, чтобы наказать лично нас. Ему доставляло наслаждение видеть боль, которую он причинял стаям, вынужденным делить с ним одно жизненное пространство.