— Мать в детстве подарила мне заколдованный браслет на ногу, который выпрямлял мне волосы. Говорила, что мои природные бунтарские кудри — это уродство. — Аран пожала плечами, будто речь шла о какой-то хуйне. — На днях я его сняла, раз уж он помогает мне держаться в маскировке.

Такая мелочь казалась жутко зловещей.

— Аран, что случилось после той секс-клиники? — тихо спросила я, боясь услышать ответ.

Она хмыкнула:

— Произошла полная жопа, — прошептала она, затягиваясь дымом, а трубка в ее губах продолжала подрагивать.

— Блядь, — красноречиво ответила я, боясь давить на нее слишком сильно, но и оставлять вариться в собственном дерьме тоже не хотелось.

Резко, словно приняв волевое решение, Аран встала и швырнула трубку на пол:

— Хватит вести себя как истеричная сука. Если кто-то и способен меня понять, так это ты. Пора завязывать с этой жалкой рефлексией. Сука, меня это изнутри жрет.

Она топнула ногой и тяжело, злобно выдохнула.

Я медленно кивнула, нихуя не понимая, что происходит.

Аран схватилась за низ своей черной футболки, но руки тряслись так сильно, что поднять ткань у нее не получалось. Комната по-прежнему тонула во тьме, а тени вокруг нас создавали атмосферу какого-то долбаного кошмара. За окном полыхнула молния в чернильном небе, и ливень хлестнул по стеклу.

Аран снова топнула ногой, выругалась сквозь зубы, а затем, словно действуя быстрее, чем ее мозг успел дать заднюю, единым резким движением стянула футболку и повернулась спиной.

Поместье заскрипело от раската грома, и новый всплеск молнии осветил бледное тело Аран.

Теперь моя очередь была трястись.

В темноте светились зачарованные голубые буквы. Они были вырезаны прямо поперек ее спины. Глубокие, рваные раны покрывали всю поверхность ее кожи, не оставляя сомнений в том, что кто-то безжалостно кромсал ее плоть клинком.

На спине красовалось выжженное слово: «ПАТАСКУХА».

— Мать сказала, что вдохновилась твоими шрамами, — в голосе Аран не осталось ни единой эмоции.

Снова сверкнула молния, следом последовал удар грома.

Поместье затряслось.

— Но добавила, что твоим шрамам не хватает изящества, раз любые простенькие чары могут их скрыть. По ее словам, это «убивало весь смысл урока».

Я закусила язык до боли, чтобы подавить крик, застрявший в горле.

— В первый же день знакомства с тобой она заставила своего дворцового прихвостня создать клинок, который навсегда портит плоть и не поддается никаким другим чарам.

Я до боли прикусила язык, во рту отчетливо запахло кровью, и я прошептала:

— Мне так жаль. Если бы мы не пошли в эту секс-клинику…

— Нет, — Аран развернулась и натянула футболку обратно через голову. — Не играй в эти ебаные игры «если бы да кабы». Именно этого мать от нас и добивалась. Она бы в любом случае нашла способ использовать это против меня, наказать за побег. Это был лишь вопрос времени.

Аран беспечно пожала плечами и улыбнулась.

Но рот ее кривился, а плечи поникли.

— И все равно…

Мои глаза защипало, и слезы хлынули через край. Вырезать блядь целое слово на коже с таким омерзительным подтекстом.

Одно дело: в шутку называть друг друга шлюхами, пытаясь заглушить застарелую боль и предрассудки. И совсем другое: иметь это клеймо на теле, которое никогда не исчезнет и не сотрется никакой магией.

Я была так счастлива, когда чары очистили мое тело от шрамов. Я чувствовала себя чертовски свободной.

У Аран такой возможности не будет никогда.

Я судорожно глотнула воздух:

— Мне так жаль.

Больше сказать было нечего.

Моя лучшая подружка не плакала, но ее губа продолжала дрожать, и она опустилась рядом со мной на кровать.

Она обвила своими руками мои трясущиеся плечи, а я прижалась к ней в ответ изо всех сил.

— Я так ее ненавижу, — пробормотала она бесчувственным голосом с сухими глазами, пока я держала ее, выплакивая слезы за нас обеих. — Она сделала так, чтобы эта херня начинала невыносимо гореть огнем каждый раз, когда мое тело хоть чуть-чуть возбуждается.

Из моего горла вырвался сдавленный всхлип.

Я вцепилась пальцами в покрывало, борясь с желанием заорать в голос.

Грудь сжало от лютой ярости.

— Полукровки-воины это сделали. Они продали тебя этой твари.

Аран пожала плечами:

— Да похуй, кто виноват. Дело уже сделано.

Меня бесило, насколько равнодушно она об этом говорила. Аран была самым светлым созданием из всех, кого я встречала. Ее характер сиял так же ярко, как ее охуенно синие волосы и глаза.

Прижимаясь ко мне, я вдруг осознала, с каким пиздецом она молча боролась все эти последние недели. Теперь стали понятны и этот вечный ледяной холод в ее глазах, и убийственные импульсы по ночам.

Сколько раз я видела, как она компульсивно расчесывает спину, и списывала все на обычную чесотку или раздражение?

Какая же я была слепая тупица.