— А чего все такие хмурые? — зашла я издалека. — Это чтобы Селестине боль было легче переносить? Вы ей дополнительные душевные муки устраиваете, чтобы о физической боли забыла? — Конечно, так острить, как у Селестины, у меня не получалось, но хоть так. А то что он сидит с кислой миной, как на панихиде? Нет бы улыбался да ободрял ее.

— А я у него еще и в случившемся виновной осталась, — зло процедила подруга.

— Ну, по-хорошему, виноват Итан, он мне обещал где-то недели три назад, что Гласа уедет, а сам не сдержал обещание, — спихнула я все стрелки на своего мужчину, он большой и сильный, ему ничего не будет.

— Вот и я просила убрать ее подальше, когда она мне пакости говорить начала. А они заладили в два голоса, Обертон да Вульфрик, что Гласа их любимая вся из себя расчудесная. Прямо светлая душа, а я, видите ли, ревную. Ты представляешь! Он на ее сторону встал. А теперь я виновата, потому что умалчивала о ее гадостях.

— У меня та же история, Селестина, — гаденько пожаловалась я, поглядывая на мужчин, — попросила ее убрать, так столько выслушала об этой светлой женщине. И чем она их всех взяла-то, а?

— А не знаю, Ниори, — подхватила посыл Селестина, — словно она им всем и разом постель согревала.

— Хватит! — взревел Обертон. — Мы уже поняли, что виноваты, а теперь довольно.

Э, вон оно как его пробрало. А нечего было нас не слушать и за чужую женщину горой становиться. Вот убрали бы они вовремя свою Гласу распрекрасную, так и не случилось бы ничего. И сама женщина жива бы осталась. Только вот что-то мне говорило о том, что с такой черной злобой и завистью в сердце, какая лилась из Гласы, так просто бы она не успокоилась и не уехала. Все равно все бы это трагедией обернулось. И, возможно, небольшой раной в плече Селестина или я бы не отделались. Так что гневный выпад Обертона на меня никак не подействовал.

— Да, виноваты, — подтвердила я его слова. — Да, вы с Итаном виноваты, потому как поставили ее выше нас с Селестиной. Потому что ей поверили, а не нам. Потому как мы, по вашему мнению, наговаривали на нее, она у вас права была, а мы лгали. Вы виноваты, и только вы.

Обертон хотел мне что-то ответить, даже рот открыл, а потом как-то разом сдулся и притих.

— А что вы думали, гер Обертон? — продолжила я добивать мужчину. — Что мы сейчас слезно станем тут убиваться по вашей Гласе, после того как она мне рассказывала про любовные похождения ее и Итана? О том, как она детей моих растить будет, когда Итан меня выкинет из дома, использовав как пригодную утробу? Я не представляю, какую грязь она на Селестину лила. Гласа зашла в хозяйскую комнату, принялась резать мою одежду, веря, что ей за это ничего не будет. Что, как только я пожалуюсь, то Итан или любой из вас скажет, что Гласа не могла, потому как она исключительная женщина нереальной доброты. А вещи я сама все попортила, чтобы ее, бедную, со свету изжить. И ведь так бы и случилось, ей все сходило с рук.

— Не сошло бы! — Гневный голос Итана за спиной оказался для меня неожиданностью.

— Я так не думаю, — сдавать позиции даже перед ним я не желала, мало ли их тут в округе, несостоявшихся вартес таких.

— А я сказал, что она была бы наказана. И хватит об этом.

Внутри все клокотало, и хотелось сказать ему что-нибудь грубое. И слова уже были готовы сорваться с языка, но тут рука коснулась кармана, в котором лежало мое сокровище — ракушки. И вспомнилось, как Итан собирал их для меня, опуская руки в ледяную воду. А ведь он вардиган, и такое ему совсем не по статусу. Я остыла мгновенно, улеглась злость, остался только легкий осадок досады от того, что не смогла добиться отъезда Гласы раньше. Ведь где-то и мы с Селестиной виноваты, мы позволили этой женщине нас обыграть. Вздохнув, я обернулась и просто шагнула к нему в объятья.

— Да чего уже спорить, ее уже нет. Я думаю, вы сделаете все, чтобы другие не появились, — примирительно шепнула ему, правда, так, чтобы и другие услышали и приняли к сведению.

Немного поболтав с Селестиной и заметив, как ее клонит в сон, я вытащила из комнаты за руку Итана, а вместе с ним прихватила за вторую руку и Сая, оставляя подругу наедине с Обертоном. Пусть там мирятся без нас. Нам же с Итаном еще предстояло перебираться в один из пяти гостевых домов, стоящих чуть в стороне. Собрав некоторые вещи на первое время, мы двинулись в наше новое временное жилье.

Уже подходя к скромному крыльцу, я поняла, что хочу такой дом. Вот только не временно, а на всю жизнь. Дом встретил нас теплом и уютом. На небольшой кухоньке — затопленная печь. Стол и две крепкие лавки. В навесных шкафах посуда разная и, главное, большое окно, выходящее на скромный палисадник, занесенный снегом. Дальше по узкому коридору — большая комната с диванами и удобными креслами. Пустые книжные полочки ютились у стены, выкрашенной в нежный зеленый цвет. А из этой комнаты через небольшие двери можно было попасть в одну из двух спален. Светлые и уютные помещения с большими кроватями. Одна из них легко могла бы быть переделана в детскую.

— Итан, — я заискивающе глянула на своего мужчину, — а нам обязательно вообще жить в большом доме? А можно вот тут остаться?