Перед глазами все померкло и преобразилось черно-белой картинкой. Слух мог различить лишь нарастающий гул. Дыхание сперло, я проталкивала воздух в легкие с трудом. Казалось, еще один вдох, и я просто подавлюсь собственным дыханием. Напротив меня сидел тот, кого не ожидала никогда увидеть. Вмиг перед глазами промелькнул увиденный сон. Мужчина на берегу океана, смотрящий пристально и оценивающе, девочки, плачущие в деревянных клетках в трюме корабля и зовущие маму. Все это вспыхнуло в памяти как пожар, стоило мне только узнать это лицо.

Мой отчим…

Время пожалело его. Он был так же красив, как и тогда, в прошлом. Моя мама настолько была ослеплена и порабощена им, что по первому же требованию выгнала меня из дому. Я даже не присутствовала на свадебном обряде. Его ненависть словно заражала ее, и в одночасье я из любимой дочери превратилась в мерзкое напоминание о погибшем отце. Ему, видите ли, не хотелось видеть дитя его друга и лишний раз вспоминать, кому раньше принадлежала его нынешняя супруга. Если бы не бабушка, я осталась бы совсем на улице. И вот теперь этот темноволосый загорелый красавец с изумрудными глазами сидел за соседним столиком.

Ярость ослепила. Его взгляд скользнул по мне, и он растекся в улыбке. Но она быстро померкла, стоило ему внимательнее меня разглядеть. О, да, он, конечно, не узнает во мне падчерицу. Но одну из тех девочек, что увез и продал жрицам в храм, не признать не сможет. На мне его «печать безмолвия», и пусть она развеялась, но след того, чьи руки впервые наложили ее на меня, останется навечно, как отпечаток ауры.

Он понял. В глазах мелькнул страх. Словно во сне, я пристально улавливала каждое его движение. Встал, стряхнул с серой куртки салфетку, непонятно как на ней оказавшуюся. Девушка-подавальщица что-то спрашивала у него, но он не реагировал.

Встала и я, зеркально повторяя все его движения. Оскалился. Улыбнулась не очень мило и я.

— Ниори, что с тобой? — Селестина дернула меня за руку. — Ты странно себя ведешь.

Странно. Моргнув, посмотрела на нее так, словно впервые увидела.

— Ниори, у тебя глаза зеленым пламенем горят, — прошептала подруга, — что случилось?

— Вард Итан, а вы можете просто так, не объясняя причину, заключить человека в темницу?

— Просто так нет, но если ты скажешь хоть одну причину, он тут же там окажется.

— Причину, — повторила за ним я, — работорговля, насилие над детьми, убийство. Этого достаточно?

— Вполне, но нужно, чтобы кто-то обвинил его в этом и предъявил доказательства.

Оторвав взгляд от отчима, я потянулась к ножу, лежащему около тарелки. Он был достаточно острым для того, чтобы проткнуть одно гнилое сердце. Доказательств у меня не было, только мое слово против его. Но обвинить его и признаться перед всеми, что мой отчим продал меня с другими девочками в рабство… Признаться, что каждый день, сидя в клетке в трюме, смотрела, как он и его подельники издевались над пленниками и выбрасывали их растерзанные тела в воду за борт… Все это раскрыть! Признаться, что моя мать позволила ему увезти меня, и когда я пыталась звать ее на помощь, она считала монеты, что он ей отдал за мой выкуп.

«На приятные мелочи», — так он ей тогда сказал.

Нож сжала так, что костяшки пальцев побелели, и вдруг я услышала невероятное. Эта падаль набралась смелости заговорить со мной.

— Ну что же вы, юная жрица песков. Кто же старое помянет? Я вижу, моя небольшая коммерческая деятельность вовсе не пошла вам во вред, — его голос пел, столько заискивания и добродушия.

— Заткнись, — прошипела я.

— Что же, я так рад увидеть хоть одну живую из вас. Поговаривали, что племя гуронов стерло храм с барханов, похоронив под собой всех вас. Послушниц лишь пленили.

От этих слов я дернулась, как от удара. Потянулась рукой к шее, которую долгие годы стягивал магический ошейник послушания. Мое движение он заметил и правильно все понял.

— О, кажется, ошибся. Вы, милое дитя, уцелевшая послушница. А еще говорят, от гуронов живыми не уходят.

— Не уходят, — мой голос казался таким холодным и пустым. Сердце сжимало кольцо ледяной ярости. Убить. Убить его за все, что он сделал. Уничтожить, даже если это станет последним, что я сделаю. Умертвить.

Присмотревшись ко мне внимательно, отчим вдруг вскрикнул:

— Мертвячка!

Его слова, как пощечина, хлестнули по душе, метавшейся в агонии.