Нас заставили раздеться и надеть грубые фартуки. В каждом было по два кармана: в одном лежала стеклянная фляга, в другом – неглубокая миска. Едва мы облачались в рабскую одежду, нас поодиночке погнали мимо раздаточной стойки, где нам наливали воду во фляги, а в миски накладывали густую, угольно-черную кашу – как я узнал позже, ее варили из спор одного из видов слизевиков. Она обладала тошнотворным, затхлым вкусом, и поначалу я не мог заставить себя ее проглотить. Однако никакой другой еды нам не давали, таким образом, чтобы не умереть с голоду, пришлось есть ее. Со временем большинство из нас притерпелись и стали съедать подаваемые порции, хотя я сомневаюсь, что кто-то действительно смог полюбить эту дрянь.

После того как нам выдали одежду и паёк, нас загнали в огромный центральный зал управления. Пол в этом помещении поднимался концентрическими круговыми уступами, повторяя очертания расположенного над ним купольного свода, и завершался небольшой круглой площадкой, на которой находился главный надзиратель. Отсюда ему был виден весь рабочий зал.

Вдоль уступов располагались изогнутые столы. За каждым сидело по двадцать работников, всматривавшихся в свои управляющие шары и державших в руках электроды. За каждым столом следил вооружённый и закованный в доспехи надзиратель. Он смотрел в большой шар, установленный на треноге, и мог с помощью него наблюдать за совместной работой Тэков, которыми управляли сидевшие за столом рабочие. Стоило работнику, замеченному за бездельем или допустившему ошибку, провиниться, как надзиратель прижигал его раскалённым докрасна концом длинного жезла.

Меня посадили между двумя работниками-Улитами. Я заметил, что и остальных рабов распределяли таким же образом: сначала Улит, затем раб-человек. Молодой лейтенант, с которым я ехал в одной повозке, сидел сразу за Улитом по правую руку от меня.

По резкой команде надзирателя я взялся за органы управления и заглянул в свой шар. В тот же миг я оказался Тэком, управлявшим огромной механической лопатой. Она зачерпывала похожую на белый песок массу со дна и стен огромного карьера и высыпала её в повозки с шаровыми колёсами и кузовами в форме воронки. Эти повозки, каждой из которых управлял один Тэк, непрерывным потоком проходили мимо, и я загружал их одну за другой. Одного исполинского ковша хватало, чтобы заполнить любую из них доверху.

Неподалёку другие Тэки работали такими же механическими лопатами. Все повозки, как я заметил, направлялись к грандиозному сооружению неподалеку. Над ним поднимались столбы дыма или пара, а время от времени вспышки зловещего света окрашивали в кроваво-оранжевый цвет и окружающий ландшафт, и клубившиеся под высоким сводом пары.

До меня дошло, что этот белый песок, должно быть, представляет собой металлическую руду – какую-то соль металла, – а здание, куда его везли, являлось плавильным или перерабатывающим заводом.

Пока я сидел там, работая, мне казалось, что я обрел способность находиться в двух местах одновременно и думать о двух разных вещах одновременно. Объективно я сидел, работая в зале управления. Субъективно я управлял механической лопатой. Это было подобно тому, как одновременно играть на пианино и петь – или, пожалуй, ещё больше напоминало исполнение мелодии с одновременным аккомпанементом на скрипке. Делать одновременно две вещи – одну объективно, другую субъективно, – и при этом осознавать, что делаешь и то и другое.

Улиты позволили мне оставить при себе наручные часы, хотя радиофон у меня отобрали. Они узнали, как им пользоваться, когда Арт Ривз пожертвовал жизнью, пытаясь предупредить меня, – хоть всё и оказалось напрасно.

По часам я установил, что наши сутки были разделены на два периода примерно по десять часов каждый – период работы и период отдыха. Рабочий период продолжался ровно десять часов без перерыва, и всё это время нам не разрешалось ни на мгновение выпускать из рук электроды. Когда рабочая смена заканчивалась, вторая смена уже была готова занять наши места. Нам выдавали воду и чёрную кашу, после чего разрешали около часа бродить по жилому помещению. Однако по истечении этого часа нам приказывали укладываться в спальные цилиндры и спать по восемь часов. Затем нас выгоняли оттуда, снова кормили и поили, а ещё через час строем отправляли в зал управления – сменять тех, кто трудился, пока мы спали и отдыхали.

Подразделение, в котором я работал, неустанно трудилось над добычей и погрузкой, казалось бы, бесконечной пустыни белой руды. От работников других подразделений я узнал, что некоторые из них занимались плавкой руды, другие – строительством металлических городов и складов, третьи – изготовлением летающих шаров, а четвёртые – перевозкой материалов и заключенных по улицам подземных городов и по металлическим эстакадам, соединяющим их.

С помощью своих часов я тщательно отслеживал время во внешнем мире.

В течение двух недель после моего прибытия каждого рабочего-Улиту в здании заменили рабом-человеком. Единственными Улитами, остававшимися здесь, были вооруженные и облаченные в доспехи надсмотрщики.