Она сама пыталась вскрыть сейф много лет назад. Мистер Тремейн, хранитель замка Холлоумир, вытащил её из тех проклятых туннелей и почти на себе дотащил до ворот. Она вернулась в Нью-Йорк со сломанной рукой, навсегда оставшейся хромотой и железным намерением выбить дурь из моей головы, лишь бы я не совалась в Холлоумир.

Холлоуэи веками купались в золоте, а потом — сдулись. Типичная история старых родов, которые по глупости перепутали удачу с вечностью. Провальные инвестиции, карточные долги, политические игры, и тихая, неумолимая убыль наследников, сгинувших в попытках добраться до сейфа, — всё это в итоге обернулось крахом.

К 1800-м замок превратился в руины. В 1889-м последний из английских Холлоуэев собрал пожитки и свалил в Америку, бросив Холлоумир на произвол судьбы. Началось долгое, мучительное угасание через поколения, пока от нашего имени не остался лишь пшик. Имя — и Сейф.

Мы с мамой ютимся в тесной нью-йоркской конуре, деля на двоих аренду и счета, которые едва тянем.

Но состояние Холлоуэев — не миф. Я видела исторические сводки, долговые книги, записи о том, что семья нагребла за четыре века торговли оловом, судоходства, а позже — контрабанды. Всё это заперто в сейфе, в самой глубокой кишке пещер под замком Холлоумир, на северном побережье Корнуолла. И открыть его может только кровь Холлоуэев.

Ловушки, стоящие между входом и сокровищницей, переломали кости или убили всех наследников до меня. Мою мать. Её мать.

Я потратила два года, перекапывая каждый пыльный документ семьи, прежде чем рискнула сунуться туда впервые. Все мои предки шли в одиночку. Я же решила, что не буду повторять их ошибок. Я сделаю то, до чего ни один из них не додумался — найму профи. Не просто людей.

Агентство безопасности «Монстр» — топовая частная охранная фирма в мире, а их оперативники — монстры в буквальном смысле. И стоят они бешеных денег. Вот почему у меня висит банковский кредит.

Я прикинула: если выгорит, я отдам банку долг, закрою студенческий заём и наконец-то начну жить по-человечески.

Первый телохранитель провалился. Второй тоже.

Два провала. Двадцать тысяч долларов в трубу. Долг, который я не отработаю с моей будущей зарплатой психолога, которую я ещё даже не начала получать. Практика, о которой я мечтаю, — чтобы лечить тех, на ком все поставили крест: нарциссов, психопатов, людей с такой тьмой в голове, от которой нормальных врачей бросает в дрожь, — требует денег, которых у меня нет. И не будет, пока я не вскрою этот сейф. Банк проявил терпение один раз. Но у него есть предел, и я чувствую этот холодный ошейник на своей шее каждый божий день.

Пару дней назад, когда я позвонила Ясмин и сообщила, что второй телохранитель отправился в утиль, я выкатила ей жесткие требования.

Кто-то, кто не дышит под водой.

Кто-то, чьи вены не знают крови.

Кто-то, кого невозможно отравить.

Я выложила это чётко, без права на вольные интерпретации. Я дважды была в этих туннелях и знаю, с чем там придётся столкнуться. Я не вернусь туда с чем-то меньшим.

Она сказала, что есть один вариант.

— Прежде чем он придет, — Ясмин делает паузу, — вы должны уяснить пару моментов.

— Насчёт телохранителя?

— Да, — она складывает руки поверх папки. — Он никогда раньше не работал с женщинами-клиентами.

Я смотрю на неё, в упор.

— Почему?

— Он… очень стар, — она подбирает слова с осторожностью, словно пробует их на вкус. — Его мировоззрение сложилось в другую эпоху. Буквально, а не метафорически. Он живёт по личному кодексу, который направлял его столетиями, и этот кодекс пропитан традициями. Он родом из времён, где мужские и женские роли были незыблемы, и он не собирается ничего в себе менять.

— Но он согласился на эту работу?

— Согласился.

— И проблем не будет?

Она молчит, и в этой тишине я считываю всё, что она не решается сказать. Ей не плевать. Это видно по тому, как дёрнулся уголок её рта, как она сильнее вцепилась в папку. Ясмин Байард — кремень, она профессионально безразлична к кому угодно, но только не к тому, кто сейчас должен войти в эту дверь.

— Он выполнит задание, — заверяет она. — Его репутация безупречна. Он никогда не проваливал защиту.

— Я спрашивала не об этом.

— Он будет профессионален. Всё, что он думает об этом тандеме, он оставит при себе. Обещаю.

Я решаю оставить это.

— А что он за существо? Вы не сказали.

На её лице промелькнуло что-то похожее на гордость.

— Мы называем их «стальными серафимами».

Я перекатываю эти слова на языке. Стальные. Серафимы.

— Ни разу не слышала.

— Единицы слышали. Их всего двенадцать во всем мире. Он сам расскажет больше, если вы осмелитесь спросить.

Вопросов — море. Но я даже не знаю, с чего начать, поэтому молчу.

Ясмин подливает себе кофе. Я отказываюсь — руки и так дрожат. В груди уже десять дней сидит этот проклятый кашель, изматывающий, как и вся эта ситуация. Я натягиваю рукава на запястья и гляжу в окно. Улица внизу — серая, тоскливая, обыденная.