Я выбираюсь из бассейна и хватаю полотенце, быстро растираясь, пока Кастиен стоит ко мне спиной. От него исходит пар — он использует внутренний жар, чтобы высушить воду, стекающую ручейками по его безупречным стальным формам.

Я снова чувствую вину, но кому от этого легче?

Запихиваю мокрое полотенце в рюкзак, основательно промочив там всё содержимое, и в спешке одеваюсь. Достаю энергетический батончик и бутылку воды, понимая, что я одновременно хочу есть и пить. Особенно пить. Несколько капель скатываются по подбородку, пока я жадно глотаю воду.

Когда я разворачиваю батончик, обёртка липнет к пальцам, и я издаю стон раздражения. Каждая мелочь выводит меня из себя, но я знаю: дело не в обёртке, не в голоде, не в жажде и даже не в поведении Кастиена. Дело во мне.

— Прости, — извиняюсь я снова. — Я перешла границы. Ты сможешь когда-нибудь меня простить?

Он поворачивается и смотрит на меня. Его серебряные глаза встречаются с моими.

— Нет ничего, за что стоило бы прощать, Джесса. Проблема во мне.

— Это не так…

— Нам следует продолжить, — он обрывает меня и начинает идти к выходу, даже не спросив, готова ли я двигаться дальше.

Я прикусываю губу, морщась. Очень хочется сказать больше, но он не расположен меня слушать. Нужно дать ему пространство. Я покорно иду следом, но мысли мои уже далеки от миссии.

Я думаю о том, что только что узнала. Во-первых, он определённо не просто машина. Тот факт, что он сомневается в себе, задаётся вопросом, что он такое… это подлинно человеческое поведение. Не думаю, что это программная реакция. Его Эфирное Ядро действительно действует как настоящий центр сознания, может, даже как душа.

Во-вторых, он девственник. Он даже никогда не прикасался к себе. У него есть полноценно функционирующий член, вероятно, сделанный из стали, как и всё остальное, и он ни разу не доводил себя до разрядки. Это знание производит на меня странный эффект. Щёки пылают, а между ног нарастает влага.

Так ли плохо, что я в каком-то смысле хочу его «развратить»? Да. Безусловно, плохо. Он только что объяснил, как тяжело ему примирить свою анатомию с внутренними ценностями. Быть со мной — с любой женщиной — идёт вразрез со всем, во что он верит. И он явно не заинтересован. Я не увидела ни единого признака того, что он может быть увлечён мной так же, как и я им.

Ну, если не считать тех минут, когда он попросил дать ему время, чтобы прийти в себя. Может, моя нагота всё же влияет на него? Или он был просто расстроен ужасной просьбой, с которой я к нему обратилась? Показать мне его член. Кто вообще такое делает? Какой человек в здравом уме попросит кого-то показать им их член?

Я стону и запускаю пальцы во влажные волосы, с силой раздирая узлы. Мне хочется биться головой о стену пещеры.

Мы подходим к крутой винтовой лестнице, вырубленной в скале. Ступени уходят в темноту, отполированные веками. Стены покрыты высеченными каменными лицами. Эта деталь заставляет меня остановиться и вернуться в реальность, чувства снова обостряются. Их черты гротескны, но неоспоримо человеческие: зияющие рты, пустые глазницы, которые, кажется, следят за нами.

Я узнаю это испытание и тянусь, чтобы остановить Кастиена, не давая ему спуститься.

Он отшатывается от моего прикосновения, прижимаясь к стене.

Я быстро отступаю, давая ему пространство.

— Прости, я не хотела… — я прочищаю горло. — Мне просто нужно предупредить тебя, через что мы сейчас пройдем.

Он слегка наклоняет голову, с любопытством глядя на меня.

— Я читала о «Спирали Эхо» в старой книге. Думаю, только один или два человека когда-либо добирались до этого испытания.

— Но это означает выживание в «Коридоре Лезвий», — говорит он. — Ты сказала, что никто никогда не…

— Комнаты и коридоры меняются, помнишь? Древняя магия.

— Прости, продолжай.

— «Спираль Эхо» должна сводить людей с ума. Каменные лица движутся и говорят, и они произносят ужасные вещи. Важно игнорировать их.

Кастиен изучает высеченные рты вдоль стен.

— Звучит не слишком сложно.

Я не говорю ему, что у меня возникло огромное искушение сейчас же повернуть назад. Я знаю, что скажут рты, но, если я объясню это ему, может, он захочет вернуться. Мы вместе захотим развернуться, не проходить это испытание вовсе, а ведь мы проделали такой путь ради ничего.

Мы начинаем спуск по лестнице. Лица провожают нас, их выпученные глаза следят за нами. Ступени спиралью уходят всё глубже и глубже, воздух становится холоднее с каждым шагом. Может, это значит, что мы приближаемся к сейфу? Надежда умирает последней.

— Я не могу… Мама, прости меня…

Голос тонкий и отчаянный. Дрожь пробегает по моему телу, хватка на фонарике усиливается. Если я испугаюсь, важно его не выронить. Второй рот продолжает причитания.

— Моя нога… о Боже, моей ноги больше нет…

— Я был так близко… я не хочу возвращаться… Но если я не…