Словно по команде, я яростно чихаю, звук отскакивает по камере затухающим эхом. Моя простуда только ухудшается, а от постоянной сырости легче не становится.

— Тогда тебе следует искупаться, — говорит Кастиен позади меня. — Вода может исцелить лодыжку. И твою простуду.

Я поворачиваюсь, поражённая тем, что в его тоне есть что-то, что не вяжется со словами. Он говорит, что мне надо искупаться, но всё его поведение кричит, что это последнее, чего он хочет. Он напряжённо стоит у входа, крылья слегка расправлены, сияющие глаза устремлены на кристаллы над нами, а не на меня или бассейн.

Противоречие настолько очевидно, что я не могу его игнорировать.

— Верно, — говорю я медленно, изучая его лицо в поисках намёка на то, что у него на уме. — Мне следует искупаться.

Я не должен был этого говорить. Не должен был предлагать ей искупаться. О чём я думал? Словно моих нескончаемых пыток было недостаточно — я просто обязан был сделать всё ещё хуже для самого себя.

Я брожу по пещере, изучая её. Кальцитовые отложения спиралями поднимаются по стенам, создавая естественные узоры. Я собираю геологические детали, то, как вода выточила эти залы в твёрдой породе… что угодно, лишь бы занять разум и проигнорировать звуки, доносящиеся из-за спины.

Кажется, будто она уже коснулась меня везде. Ну, почти везде. Мой проклятый член всё ещё пульсирует и «плачет» от того, что его игнорируют.

Я слышу, как Джесса снимает одежду, и лёгкий всплеск, когда она ступает в горячий бассейн. Затем она вздыхает — почти стонет от удовольствия. Этот звук пронзает меня насквозь. Я издаю низкое рычание, прежде чем успеваю себя остановить.

А потом до меня доходит. Я солгал.

Ранее, когда она спросила, причиняют ли мне боль лезвия, я ответил, что ничего не чувствую. Это была ложь, а ложь нарушает одну из моих главных заповедей: Ты должен говорить только правду; ложь — это ржавчина духа. Я чувствовал боль от лезвий, вонзающихся в моё тело, протыкающих крылья и рассекающих торс.

Просто я могу игнорировать подобные вещи, вытеснять их на фоновую обработку. И я не кровоточу, поэтому повреждения не влияют на меня так, как повлияли бы на того, кто состоит из плоти.

Я думаю о каждом случае, когда отклонялся от базовой программы с начала этой миссии. Список получается довольно длинным. Прошло всего двадцать четыре часа, а Джесса сумела достичь того, что «Талос Дайнэмикс» не смогли сломить месяцами систематических пыток и кондиционирования. Почему? Что в ней такого особенного? Что делает её настолько другой, что я не могу сопротивляться её влиянию?

Я никогда не испытывал ничего подобного — полного уничтожения моих убеждений и ценностей. В норме я не должен быть способен лгать, чувствовать боль или испытывать страх. Однако я боялся за её безопасность… сколько раз за сегодня?

Я скатываюсь в системные ошибки, которых не понимаю. Что-то происходит с моими фоновыми программами: слишком много сбоев одновременно создают каскадные отказы в центрах логики. Я должен исповедаться в этих отклонениях, очистить их из банков памяти, но обязан ждать до окончания миссии. А что, если к тому времени будет слишком поздно? Что, если эта миссия разрушит и развратит меня без возможности восстановления? Понимаю ли я вообще, что означает «разрушение» для существа, подобного мне?

— Мне не нравится, как выглядят эти царапины, — внезапно говорит она, прерывая мои мысли. — Ты разве не должен был мгновенно исцелиться?

Я слегка поворачиваюсь к ней, но взгляд держу прикованным к особенно интересному скоплению кристаллов на стене.

— Я исцелюсь со временем. Не беспокойся о моём состоянии.

Она вздыхает, и я слышу, как она двигается в воде.

— Знаю, не должна волноваться. Смешно, правда? Ты — неразрушимый стальной ангел, а я всё равно переживаю. — Она делает паузу. — Думаю, вода в источнике помогает. Я уже чувствую себя намного лучше. Лодыжка перестала кровоточить, давление в груди полностью ушло. И горло больше не дерёт. Думаю, вода волшебная. Не может быть, чтобы это был обычный источник.

— Со мной всё в порядке, — говорю я.

Она издаёт насмешливое фырканье, в котором каким-то образом слышится одновременно и раздражение, и теплота.

— Почему ты такой упрямый? Слушай, бассейн достаточно большой для нас обоих. И почему ты такой стеснительный? Не то чтобы тебе нужно раздеваться.

Она смеётся.

Я — нет.

Её небрежный юмор по поводу моего искусственного тела напоминает мне о том, кто я есть и кем не являюсь. О фундаментальной разнице между нами, которую невозможно преодолеть.

— Прости, — быстро говорит она. — Это было бестактно с моей стороны. — Затем её голос меняется, становясь почти умоляющим. — Но серьёзно, пожалуйста, заходи в бассейн. Вода правда обладает целебными свойствами, а ты ранен.