Стыд за то, что последует дальше, заставляет мой голос опуститься до шёпота.

— Тридцать лет назад «Талос Дайнэмикс» обнаружили место нашего упокоения и разобрали нас до Эфирных Ядер. Они пересобрали нас с использованием самых продвинутых технологий, а затем приняли решение добавить мужские гениталии. Они верили: если заставят нас испытывать сексуальное влечение, мы нарушим программу и станем управляемыми. Они думали, что физический соблазн преуспеет там, где потерпели неудачу насилие и кондиционирование.

Джесса подплывает ближе.

— Хорошо, я понимаю, почему ты можешь считать это развращением. Но выслушай меня. Что, если это не так? Что, если в вожделении и желании — в том, чтобы хотеть чего-то или кого-то — нет абсолютно ничего плохого?

— Это нарушает пятую заповедь, выгравированную в самом моём ядре: Ты не должен жаждать тепла живых и не должен искать утешения во плоти. Похоть — это путь к греху и вечному проклятию.

— По чьему мнению, собственно? — бросает она вызов, и в её голосе звучит огонь. — Той же Церкви, что торговала индульгенциями, чтобы богачи могли буквально купить себе место в Раю? Того же института, что сжигал женщин заживо за знания о травах и целительстве, называя это колдовством? Той же организации, что веками скрывала насилие, проповедуя моральную чистоту?

— Заповеди — это священный закон, — настаиваю я, но слышу, как в мой голос прокрадывается неуверенность. — Они определяют, кто я. Кем я должен быть для выполнения своего предназначения.

— Но что, если в этом они ошибаются? — её голос становится более страстным, напряжённым. — Что, если люди, которые заложили эти убеждения в тебя, использовали религию как инструмент контроля, как это делали люди на протяжении тысячелетий? Институты превратили секс и желание в оружие, чтобы люди чувствовали стыд и были покорны, но это не делает сами чувства злом.

— Любовь и похоть — это человеческие эмоции, — говорю я. — Я не человек.

— Разве?

Она тянется и касается моей руки.

Я отстраняюсь.

— Я машина. Я сталь, схемы и программа, оживлённая искусственной искрой энергии.

— Но у тебя есть мысли, — настаивает она, приближаясь ещё ближе. — У тебя есть предпочтения и мнения. Ты выбрал быть со мной честным сейчас, хотя это было неловко. Ты мог уклониться или отказаться, но не сделал этого.

— Я не могу лгать, — протестую я слабо.

— Ты сказал мне ранее, что не чувствуешь боли от лезвий, — указывает она. — Это была ложь, не так ли? Значит, ты можешь лгать, когда считаешь это необходимым, чтобы кого-то защитить. Это выбор, Кастиен. Машины не делают выбора, когда нарушать свои собственные правила.

Она права.

— Как это ощущается? — спрашивает она.

— Что именно?

— Твой член. — Её щеки заливает румянец. — Когда ты возбуждён, что ты чувствуешь физически? Ты действительно можешь ощущать это?

Жар накрывает меня от её прямого вопроса, и я знаю: моё лицо пылало бы, если бы я был способен краснеть. Но я дал себе обещание быть честным, и не могу его нарушить.

— Возникает сильное давление, — признаю я неохотно. — Словно я вот-вот лопну. Есть дискомфорт, боль, которая не утихает. Когда это случается, я теряю контроль над рациональным мышлением. Моя концентрация рассеивается, и я не могу сосредоточиться ни на чём другом.

— Это очень человеческие чувства, — говорит она мягко, и её голос становится нежным, почти ласковым. — Физическое возбуждение, рассеянность, невозможность ясно мыслить, когда хочешь кого-то. Ты правда просто машина, Кастиен?

Я смотрю в её голубые глаза, так близко, что вижу отдельные серебристые искорки в радужке. Могу пересчитать её ресницы.

— Не знаю, — шепчу я, и это признание ощущается как сброшенные доспехи. — Иногда эта неопределенность смущает меня больше всего. Проще не думать о том, кем я могу быть помимо моей программы.

Она так близко, что я чувствую её дыхание. Она кладёт ладонь на мою грудь, туда, где пульсирует моё Эфирное Ядро.

— Это прозвучит безумно. Но можно мне посмотреть?

Я дёргаюсь и плыву к берегу. Чувствую себя преданным, потому что часть меня хочет сказать «да», хочет показать ей…

Нет. Это неправильно. Это девиация. Я не могу желать, чтобы Джесса — или любая другая женщина — видела мой член.

— Прости, — зовет она, плывя за мной. — Я не должна была спрашивать. Это было слишком лично и неуместно. Прости, Кастиен.

Когда она добирается до края бассейна и начинает выбираться, я оборачиваюсь и останавливаю её поднятой рукой.

— Нет. Пожалуйста, не выходи пока. Дай мне прийти в себя. Дай мне…

Я поворачиваюсь к ней спиной, беспокойно расправляя крылья, и стою на берегу, пытаясь понять, что со мной происходит.

Я — самый ужасный человек на свете. Сейчас я даже не уверена, что правильно выбрала профессию, ведь как я могу помогать людям, если я такая эгоистичная, бесчувственная идиотка?