Она пообещала навещать меня и даже обняла на школьном дворе на глазах у Оскара-младшего и остальных. И хотя к горлу подступили слезы, я сдержался, чтобы не доставить им этого удовольствия. Никто в классе, даже мисс Бердсонг, не проронил ни слова, и, пожалуй, к лучшему: вряд ли они сказали бы мне хоть что-то доброе. По их вытаращенным физиономиям было видно, с каким облегчением они от меня избавляются. Потому что теперь они по-настоящему меня боялись. Хоть какое-то утешение.

— Что означает слово «дедукция»? — спросил я.

— Дедукция... — Фрэнк задумался. На размышления у него ушел целый куплет песни. Что ж, мы никуда не торопились. Времени у нас было навалом. Слишком много времени. — Дедукция — это метод логики. Ты приходишь к решению, отсекая все невозможное. То, что остается, и есть возможное. А если остается всего один вариант, значит, это и есть ответ. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, глядя в окно. Я сообразил, что это означало: отбросить вероятность того, что кого-то сожрал телефон или кто-то превратился в насекомое. После этого остается лжец, который, скорее всего, виновен в исчезновении двоих мальчишек. Это было логично. Настолько логично, что я и сам подумал бы точно так же. Если бы собственными глазами не видел, что невозможное на самом деле возможно.

Дженни рассчитала время нашего прибытия минута в минуту — должно быть, потому, что на дороге, унылой прямой линией рассекавшей пейзаж, почти не было движения, перекрестков или ограничений скорости.

— Это здесь? — с сомнением спросил я.

Мы остановились посреди пустоши.

— Похоже на то, — отозвался Фрэнк.

Мы вышли из машины. Небо затянуло тучами, дул ледяной ветер.

— Да, — проговорила Дженни, поеживаясь и обхватив себя руками, глядя на белое, похожее на крепость здание за колючей проволокой. Вокруг не было видно и слышно ни единой живой души. Лишь унылая пустошь, угрюмое строение и ветер, раскачивающий на цепях скрипучую вывеску над воротами. Некоторые буквы выцвели или стерлись от дождя и ветра, но я без труда разобрал надпись.

ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ «РОРРИМ» ДЛЯ МОЛОДЕЖИ.[3]

Глава 14

Макклелланд не солгал: молодежное исправительное заведение «Роррим» вовсе не было тюрьмой. Ведь те, кто следил за запертыми дверями, звались не надзирателями, а «инспекторами безопасности», а присматривавшие за нами люди именовались «учителями», «мастерами трудового обучения», «руководителями занятий» или «директорами». Отбывание срока здесь величали «попаданием в страховочную сетку общества» — и нам внушали, что мы должны быть за это чертовски благодарны. За нарушение одного из бесчисленных внутренних правил тебя не наказывали — тебя «корректировали» или «лишали привилегий», вроде права выйти на пару часов во двор или не сидеть взаперти в одиночестве. Насколько мне известно, никого не избивали и не наказывали физически, однако о тех, кто терял самообладание, — а при таком скоплении неуравновешенных подростков это, понятное дело, случалось сплошь и рядом, — бережно «заботились». Инструкции запрещали наручники, но тебя запросто могли привязать к чему-нибудь, например к стулу или к койке, — «ради твоей же безопасности», как они выражались. По ночам я часто лежал без сна, слушая доносившиеся из других комнат крики и гадая, не стану ли таким же, если пробуду здесь слишком долго.

Когда приезжали родители или другие родственники, директор охотно водил их по классам, мастерским для тех, кто лучше справлялся с ручным трудом, и спортзалу, где мы выпускали пар и сбрасывали накопившуюся злость. На окнах не было решеток, нигде не маячили ружья или форма. А нам — не заключенным, а «воспитанникам» — даже позволяли носить собственную одежду. Корпуса «Роррима» выглядели столь же уныло, как и окружающий пейзаж, но всегда сверкали чистотой и свежей белой краской, благо уборка и малярные работы входили в число наших главных занятий. Со стороны «Роррим», должно быть, походил на обычную школу-интернат для трудных подростков, но те из нас, кто здесь жил, знали правду.

Мальчиков и девочек на ночь строго разделяли по разным корпусам. За одним исключением: близнецы Виктор и Ванесса Блуменберг. Нам никто ничего не объяснял, но причина лежала на поверхности. Стоило разлучить их дольше чем на час, как оба зверели. Никакие «коррекции» и лишения привилегий их не останавливали, а поскольку близнецы вымахали рослыми и сильными, от этих приступов доставалось и стенам здания, и персоналу. В конце концов директор понял, что единственный выход — пойти по пути наименьшего сопротивления и позволить им жить в одной комнате. И к лучшему: подселять к ним кого-либо еще никто не желал из-за упорного слуха, будто младшего братишку Блуменбергов, которому, по мнению близнецов, доставалось слишком много родительского внимания, они попросту задушили подушкой во сне.

Впрочем, слухов здесь хватало.

Поговаривали, к примеру, будто Ванесса и Виктор вылупились не просто из одного яйца, а из одной половинки яйца. Будто родились они намного раньше срока и были сиамскими близнецами, сросшимися в бедре, — оттого и прихрамывали: он на правую ногу, она на левую. Что мозг у них один на двоих, и потому они часто застывали молча, с остекленевшим взглядом и отвисшими челюстями. Разговаривали они мало, даже друг с другом, но кое-кто утверждал, будто слова им вовсе не нужны: они общаются телепатически.