— Иму Йонассон был не просто надломленным мальчишкой, Ричард. Он был воплощением зла. Понимаешь? Зла. — Лукас пристально посмотрел на меня, словно желая удостовериться, что я осознал всю тяжесть этого слова. — Это зло до сих пор въелось в здешние стены. Когда он сбежал, все вздохнули с облегчением. Вслух никто ничего не сказал, но все знают: тогдашний директор выждал два дня, прежде чем поднять тревогу, — дал мальчишке уйти, лишь бы его не вернули назад.

— И ему удалось уйти?

— Удалось.

— А что такого страшного он натворил? — спросил я, отхлебнув чаю.

Лукас скрестил руки на груди и смерил меня долгим взглядом, будто решаясь на что-то.

—

Лукас повернул ключ в заржавевшем замке и толкнул дверь. Нас обдало сырым подвальным холодом. Лицо облепила липкая паутина, когда мы шагнули в крошечную, два на два метра, каморку, похожую на чулан для метел. Из всей мебели здесь была лишь узкая койка.

— Здесь мы держали Иму Йонассона, это был своего рода... — Лукас попытался подобрать другое слово, но махнул рукой. — Изолятор. Для тех, кто пускал в ход кулаки. Но после его побега эту комнату использовали всего трижды, а потом руководство решило запереть ее навсегда.

— Почему?

— Потому что все трое, кого сажали сюда после Иму Йонассона, пытались покончить с собой, проведя здесь всего сутки. Первых двоих приметили за завтраком: они сидели и твердили себе под нос какие-то простые слова и фразы, а позже в тот же день один попытался повеситься в спальне, а второй прыгнул с крыши, но выжил.

Я содрогнулся. Покончить с собой? В каморке стояла непроглядная тьма, окон не было, со стен лохмотьями слезала краска, а по царапинам было видно, что штукатурку яростно кромсали ножом. Впрочем, мелкий вандализм и настенные каракули для «Роррима» едва ли были в диковинку.

— Мы думаем, слова, которые они твердили, Иму Йонассон выцарапал прямо на стенах, — сказал Лукас. — Лучше не вглядываться в них слишком долго и пристально...

Лишь когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел, что царапины складываются в слова и цифры. Мелкие, плотные строчки покрывали пол и потолок. Да, надписи виднелись даже на потолке. Я с немым вопросом указал пальцем вверх.

— Понятия не имеем, — ответил Лукас. — Встать ему было не на что, до потолка не дотянуться. Острых предметов при себе он тоже не имел. Единственное объяснение — он царапал ногтями.

— Ногтями? — не поверил я.

— Меня не спрашивай, — отозвался Лукас.

Я машинально принялся читать: одно слово начиналось на П-А-К-С, но я тут же заставил себя отвести глаза.

— А что случилось с третьим, кого сюда посадили?

— Мы закрасили стены, чтобы не было видно надписей. Но когда вернулись на следующий день, он уже содрал краску зубами и ногтями и пытался размозжить голову о стену. Будто не мог вынести того, что творилось у него в голове. Столько крови... Бедный парень. Будь эти стены из кирпича... — Лукас покачал головой.

— Но сейчас стены снова закрашены?

— Всего в один слой, как видишь. Мы наняли профессиональных маляров, но после первого же слоя они бросили все и наотрез отказались возвращаться. Так что мы держим ее под замком, и... — Лукас осекся, будто услышал что-то, чего я не уловил.

— Вы так и не рассказали, как он сбежал.

— Да потому что сами понятия не имеем, — ответил Лукас, вглядываясь в подвальный коридор, в темноту, куда не доставал свет голой лампочки над головой. — Когда мы пришли тем утром, дверь была заперта, а Иму Йонассона и след простыл. Никто не признался, что выпустил его. Ночные дежурные клялись, что глаз не сомкнули и не видели и не слышали ни единой живой души. Разве что сороку: видели, как она летела в лунном свете от главного корпуса через забор. Не то чтобы у сорок водились души, просто они помянули ее потому, что в наших краях сороки вообще не водятся.

— Может, директор сам выпустил его, просто чтобы избавиться?

— Может быть. — Лукас сощурился, будто ему почудилось что-то в темноте в дальнем конце коридора. — Ладно, Ричард, пошли наверх.

— Было бы славно, если бы ты никому не говорил, что я показал тебе комнату, — добавил он, запирая дверь на лестницу в подвал. — Не то чтобы мне запрещалось, просто не хочется сеять страх среди стольких впечатлительных душ.

— Само собой, — ответил я, удержавшись от очевидного вопроса: если он так не хотел пугать таких, как я, зачем вообще показал мне эту комнату?

—