Я распахнул дверь и уставился на телефонную трубку, висевшую рядом с металлическим корпусом. Кто-то — видимо, один из людей шерифа — должно быть, повесил ее на место, потому что, когда я убегал, она свисала до самого пола, а Тома уже не было, и от него не осталось даже шнурка от ботинка.

Я осторожно шагнул внутрь, схватил желтый телефонный справочник и снова попятился наружу. В свете автомобильных фар я нашел Баллантайн, затем отыскал записи на букву «J» и провел пальцем вниз по той самой странице, которую открывал сегодня днем.

Йохансен. Йонсен. Джонс. Ювик.

Ледяной холод сковал грудь, и я начал сначала. С тем же результатом. Может, я открыл не ту страницу?

Нет, я узнавал остальные фамилии и рекламу газонокосилок.

Но Фрэнк не соврал о том, что сказал шериф.

Я вгляделся внимательнее, проверяя, не мог ли кто-то стереть строчку, но между «Йонсен» и «Джонс» свободного места все равно не было.

В телефонной книге больше не значился Йонассон, Иму.

Глава 3

— Кто-то подменил телефонную книгу, — сказал я. — Другого объяснения я придумать не могу.

Карен сидела, прислонившись спиной к дубу, и смотрела на меня.

Шла перемена. Перед нами мальчишки играли в футбол, а девчонки прыгали в «классики». В следующем году мы переходили в старшую школу, но это означало лишь переезд в корпус на противоположной стороне школьного двора. Там находилась курилка, и я почти не сомневался, что окажусь именно в ней. Среди бунтарей. Среди неудачников. Карен была своего рода исключением. Бунтарка, но уж точно не неудачница.

— Каково это — когда тебе никто не верит? — спросила она, смахивая мальчишескую светлую челку с веснушчатого лица. Карен была чокнутой девчонкой нашего класса. И самой умной. В ней всегда бурлили энергия, смех и озорство. При ходьбе она невольно пританцовывала и носила странную самодельную одежду, за которую любого другого давно бы засмеяли. Хамоватым учителям она дерзила с той же грубостью и смеялась, когда те не поспевали за ходом ее мыслей. Потому что Карен всегда делала домашние задания — и даже сверх того, так что порой казалось, будто она знает больше самих учителей. Она была лучшей по английскому, лучшей по физкультуре и лучшей во всем, что лежало между ними. А еще она была боевой. Я заметил это в самый первый свой день в школе: она меня не боялась — ей просто было любопытно. Она общалась со всеми, даже с нами, отверженными из касты пираний. Я видел, как Оскар Росси-младший — наверняка сохнувший по Карен — на переменах бросал на нее долгие озадаченные взгляды, пока она шагала к нам на своих длинных худых ногах вместо того, чтобы тусоваться с ним и остальной верхушкой. В самую первую перемену в мой первый день она просто встала передо мной, уперев руки в бока, склонила голову с кривой усмешкой и сказала: «Быть новеньким — отстой, да?»

Так она вела себя со всеми нами, с теми, кто осел на самом дне. Расспрашивала. Слушала. И, думаю, ей действительно было интересно — иначе зачем еще тратить силы на то, чтобы нравиться таким, как мы? Единственное, чего она этим добивалась: мы привыкали к ней и требовали еще больше внимания. Но и тут она не терялась, заявляя все в лоб, в своей неподражаемой манере, так что никто не обижался: «На сегодня мы наболтались, Том. Пока!»

Само собой, я изо всех сил старался, чтобы она и не заподозрила, как сильно мне нужно ее внимание.

Беда в том, что, по моим подозрениям, она давным-давно все раскусила.

Вслух она ничего не говорила, лишь одаривала меня понимающей полуулыбкой всякий раз, когда после пары брошенных фраз я спешил уйти первым, пока она не ушла сама. Задача не из легких: в отличие от нее, мне идти было решительно некуда. И все же расчет, похоже, оправдался. Ей стало любопытно взглянуть на городского мальчишку, который пытается устоять перед ее чарами, — ведь подходила она ко мне все чаще и чаще.

— Знаешь что? — сказал я. — Мне плевать, что они там думают, пускай катятся к черту. Я был там, я видел, что произошло. Тома сожрали, а имя Иму Йонассона было в этой чертовой телефонной книге.

— Многовато ругани на три предложения, — с улыбкой заметила Карен. — Как думаешь, почему ты так злишься?

— Я не злюсь.

— Нет?

— Я злюсь, потому что...

Она ждала.

— Потому что они все идиоты, — сказал я.