Он поднялся из-за стола и, взяв фонарь, провел Леаль и Исли вдоль одного из сумрачных боковых проходов в узкую комнату у задней стены дома. Там на столе стоял небольшой изящный гроб. Леаль сразу узнала его, хотя, конечно, никогда не видела таких. Забыв о конверте в левой руке, она протянула другую и провела пальцем по его лакированной поверхности, которая в свете лампы мерцала, будто намасленная.

— На тех из нас, кто любил Уильяма, теперь легла ответственность, — сказал Поррил. — Мы должны сохранить его тело в безопасности до тех пор, пока библиотека не будет снова открыта, и мы не найдем способа перенести его в гробницу. Для меня было честью принимать его у себя последние несколько дней, но этернисты хотят послать «аудитора» — исследовать мою личною библиотеку. Они обязательно найдут его…

— За мной они следят, — перебил Исли. — За мной! За ничтожным секретарем. — Он помотал головой.

— Подождите. — растерянно покачала головой Леаль. — О чем вы просите? Вы хотите, чтобы я забрала гроб Уильяма? Куда?

— Мы хотим, чтобы вы приютили его, — всего на несколько дней, я надеюсь, — сказал Поррил. — Пока все это не уляжется. Как только все немного успокоится, я охотно заберу его обратно.

Изо всего, что мне приходилось проделывать, чтобы продвинуться по службе, подумала Леаль, это безусловно самое странное. И… Нет, решила она. Я не обязана это делать.

Она улыбнулась Поррилу.

— Уильям был хорошим человеком и заслуживает своего места упокоения. Я сделаю все, что смогу.

Когда посреди Ремонтной смены Леаль спешила домой, на улицах Рябинового Колеса было пустынно. Письмо Уильяма лежало во внутреннем кармане ее жакета, но она не собиралась открывать его снаружи. Она боялась не того, что ее станет преследовать еще один Тарви — нет, она опасалась только обычной преступности или пьяной молодежи, которая могла шататься поблизости.

Поэтому она выбирала главные улицы, хотя можно было срезать от блошиной стоянки до ее дома по темным улочкам, по которым она некогда шествовала с гордостью. Уличное движение здесь было достаточно оживленным, чтобы не тревожиться, и Леаль позволила мыслям переключиться на политическую сторону ее ситуации.

Когда-то она ненавидела думать о чем-либо в политических терминах: это казалось таким… мелким. Все изменилось в университете, но не в связи с личным опытом, а когда она увидела, как из-за предубеждения сторонятся люди ее соседки по комнате и подруги Телен Аргайр. Телен была блестящей студенткой и упорно отказывалась играть в политические игры. Она не называла себя «зимним призраком» — ее нацией были паквейцы, так она настаивала. Ее очевидная гордость и отказ вписываться в стереотипы привели к тому, что она лишилась шансов на карьерный рост.

Это был суровый урок, но Леаль его выучила. Секрет заключался в том, чтобы отграничивать в своей жизни одно от другого: шумную политическую суету держать тут, а свои истинные страсти укрывать там.

Хорошо освещенный маршрут, который она избрала, проходил мимо приемного павильончика группы лифтов. Их опутанные проводами направляющие головокружительно возносились над офисными башнями, приникая, словно лианы, к канатам спиц, которые сами быстро исчезали в непреходящей темноте. В зените, в обрамлении дугового узора сверкающих огней городских маячков, находились доки, где обычно толклись грузовые суда. Не на что особо смотреть. Однако случилось так, что Леаль, проходя мимо лифтовой площадки, вскинула глаза и остановилась.

Сквозь обычную толпу разгружающихся транспортов прокладывали себе путь три военных судна. Что было странно: почему бы им не причалить к адмиралтейству?

Тут ее внимание отвлекла вниз, к уровню улицы, некая суматоха. Из-за уличного угла вперегонки выкатились три машины и остановились рядом с лифтовой площадкой. Двери машин распахнулись, и наружу высыпала небольшая толпа газетных репортеров и фотографов. Споря и толкаясь, они быстро окружили подход к лифтам.

Леаль скользнула в тень ближайшего дверного проема, любопытствуя — но не желая быть втянутой в происходящее, в чем бы оно ни заключалось.

Когда она снова задрала голову, то заметила то, что, несомненно, увидали из своих офисов газетчики: на носу одного из кораблей флота устроился подсвеченный прожектором человек. Он размахивал флагами на манер семафора. Для Леали знаки были лишены смысла, но явно что-то значили для репортеров.

Чтобы пришвартоваться, кораблям потребовалось несколько минут, и она прикинула — не продолжить ли путь домой. Однако репортеры были возбуждены — а вдруг есть новости о корабле Бруна? Шона захотела бы их сразу же узнать. Наконец лифты взмыли вверх и, после еще одного продолжительного ожидания, снова вынырнули, снижаясь.

Леаль уже грызла ноготь на большом пальце. Кабины лифта исчезли за линией павильонной крыши. Репортеры перестали препираться и поносить друг друга, и образовали неровный полукруг вокруг входа на станцию.