— Не так громко! — Это определенно был Исли Фенчер, секретарь декана, высунувшийся из окна, словно школьник.

— Они за это взялись! Они прикрывают факультет. Слушай, Леаль, увольняется весь факультет, прямо сейчас, в соседней комнате. Оставшихся переведут на другие должности.

— Ого. — Момент был слишком нелеп — она балансировала на перилах, Исли прячется за окном, — чтобы она могла прочувствовать известие. — А вы что там делаете?

— Я на дозоре. Сотрудники офиса — ну, мы, — прикинули, что тебя и кое-кого еще пока нет. Я здесь, чтобы гарантировать, что вы не войдете. Леаль, тебя нет в правительственных списках, рядом с твоим именем не будет черной метки, если ты не станешь высовываться. Не знаю, это ли имел в виду Поррил, когда выдвигал Хакнера вместо тебя, но мне бы хотелось так думать. — Он изогнул шею, чтобы глянуть внутрь. — Кто-то идет. Отправляйся домой, Леаль! Мы поговорим позже. Просто помни: тебя это не коснулось, и если ты правильно разыграешь свои карты, то и не коснется.

Он скользнул обратно в комнату, и она услышала, как закрывается окно. Леаль благоразумно спрыгнула с балюстрады. А потом, уже в темноте, руки ее начали трястись.

Ее охватил порыв — убежать в библиотеку. Та всегда служила ей убежищем, но сейчас и библиотека тоже была закрыта.

Осторожно, стараясь держаться в тени выступающих контрфорсов зданий, она вернулась к входу в университет; там вместе с дюжиной других — болтливых и беспечных — горожан подождала трамвая, который должен был увезти ее домой.

Следующие несколько дней она провела в своей квартире. Леаль боялась выходить на улицу: городом овладел какой-то дух злобы, и она не знала, насколько он расползся и кого заразил. Она чувствовала, однако, как он рыскает за дверью: что-то восстало из глубин коллективной людской души.

Может быть, именно это ощущение сидения под осадой снова обратило ее к похищенным книгам. А возможно — то была простая скука или чувство противоречия. Как бы то ни было, Леаль принялась проводить долгие часы за кухонным столом, корпя над текстами. Она надела домашний халат и тапочки и поставили поближе чайничек. Мало-помалу она начала переводить древние слова.

Особенно информативными оказались «Обитатели оболочки мира». Они были битком набиты фрагментарными историями, неподтвержденными наблюдениями и бездоказательными рассуждениями. Там содержались определения и описания существ, которые могли существовать, а могли и не существовать:

ЭАНОРЫ

Относящиеся к царству животных (genus animalia), эаноры могут быть родственны жукам-титанам, хотя по внешнему виду они больше напоминают уплощенных червей или личинок. Из-за их огромных размеров их трудно увидеть целиком, и их можно наблюдать только ползающими по внутренней стороне кожи мира…

Эаноры, похоже, не терпят айсберги, ибо скалывают и сбрасывают их, где бы те ни встретились. Что, конечно, означает — везде, поскольку внутренняя поверхность Вирги вымощена ими. Стада эаноров могут очищать сотни квадратных миль от этого удушающего льда, и, возможно, в этом состоит их предназначение…

ИММОЛАНТЫ

Внешне иммоланты похожи на медных ос или шершней. Они такого же размера, но не являются живыми существами. Они миллионами рождаются в ульях, прикрепленных к оболочке Вирги, и на всем протяжении своего краткого существования неуклонно летят к центру. В конце концов все иммоланты погибают в пламени Кандеса. Считается, что они собирают определенные элементы, необходимые солнцу солнц, например, бор для его термоядерных светочей…

ТЕГУМЕНЫ

Тегумены — серебристые пауки, возможно, родственные иммолантам (см. Иммоланты, стр. 267). Их паутина представляет опасность при транспортировке, так как плетется из того же материала, что и оболочка Вирги, и поэтому во много раз прочнее стали. Роль тегуменов — восстанавливать оболочку Вирги, когда ее пробивают метероиды или другие силы извне.

По мере чтения Леали становилось ясно, что «Обитатели» были написаны в основном по памяти; их автор когда-то читал «Полиисторию», но утерял ее или же ему запретили обращаться к ней какие-то власти; ясно сквозила его разочарованность, когда он пытался вспомнить все, что там говорилось.

«Полиистория», писал он, названа так оттого, что наш мир описывается не единой историей, а множеством. Не один глаз созерцал Виргу, когда она рождалась; не один вид разума участвовал в ее создании. Мы рассуждаем о Вирге как о своем доме, но так вышло лишь волей случая и непреднамеренно. В «Полиистории» раскрывается ее истинная сущность, и я с содроганием вспоминаю все, что я там прочитал. Я не буду сейчас рассказывать об этих ужасающих откровениях. Возможно, когда я стану старше и буду придавать меньше значения собственной жизни, я смогу запечатлеть эти воспоминания на бумаге.