Рук опирается ладонью о край кровати.

— По Пустошам разбросано много таких мест, — тихо говорит он. — Лагеря, где люди живут и прочёсывают окрестности в поисках ресурсов и признаков жизни. — Он делает паузу, и я чувствую: это правда, но далеко не вся. — Несколько лет я жил в одном из лагерей. Не в этом, в другом, но, если живёшь в одном квадранте, люди постепенно знакомятся. Между лагерями часто перемещаются, меняют группы в зависимости от того, куда направляются. Так я и знаю Коула, Сафиру и ещё нескольких.

Он сообщает слишком много нового, и я едва успеваю всё осмысливать.

Квадранты. Куда они направляются.

— А командир Стерлинг? — спрашиваю я. — Фишер? Его ты тоже поэтому знаешь?

— А-а. — Рук проводит рукой по подбородку. — Тут немного сложнее.

Он снова смотрит на вход, потом на меня и склоняет голову.

— Он мой брат. Точнее, сводный брат. — Рук фыркает от смеха и добавляет: — Мать одна. Настроения — совершенно разные.

О. Это кое-что объясняет. Наверное.

— И это тайна? — шепчу я, тоже поглядывая то на дверь, то на Рука.

— Нет.

— Тогда почему мы шепчем?

Рук фыркает, почти снова смеётся, но быстро берёт себя в руки.

— Здесь я больше ничего не могу сказать, — отвечает он. — О том, зачем был в Нью-Манхэттене. Слишком много ушей. Понимаю, что прошу о многом, но мне нужно, чтобы ты молчала обо всём, что знаешь.

— Но я ведь и сам не знаю, что ты там делал. По-настоящему не знаю.

— Я понимаю, просто… — Он раздражённо выдыхает. — Обещаю: как только мы отсюда выберемся, я расскажу тебе всё.

— Тук-тук, — спустя мгновение раздаётся весёлый голос Коула. — Принёс ваши рюкзаки. — Он сбрасывает сумки с плеч на край моей кровати. — И ещё можете сходить в душ. Я попросил освободить баню минут на двадцать. Сафира вас проводит.

— Отлично, — говорит Рук. — Ещё раз спасибо.

Я нахожу свой рюкзак и начинаю разбирать содержимое. Брюки от школьной формы, повседневная туника, чистое бельё и носки. На самом дне среди вещей лежит смятый Тедди — немного приплюснутый, но от одного взгляда на него дом вспоминается с такой ясностью, со всем хорошим и плохим, что я вдруг не могу вдохнуть.

— Поэт? — Рук вытаскивает меня из этой воронки. — Ты в порядке?

Я смотрю на него. Он положил мне Тедди. Я была парализована. За нами гнались. Мы едва не погибли, но… он вспомнил.

Не понимаю, почему от этого так больно.

— По?

На его лице столько нежной тревоги, что мне кажется, будто внутри что-то трескается, а по коже расходятся крошечные трещинки. Что, если я просто рассыплюсь в пыль?

— Всё нормально, — говорю я, качая головой и собирая чистую одежду.

Скомкав всё вместе, прижимаю свёрток к груди и носком ставлю сапоги вертикально. Рук тоже достаёт чистые вещи, после чего мы идём за Сафирой через небольшую поляну к белому прямоугольному зданию.

Внутри — ряд душевых кабин, разделённых невысокими стенками из дерева и металла. На скамье лежит стопка полотенец. Я беру одно и иду в самую дальнюю кабину.

Рук выбирает противоположный конец, оставляя мне пространство.

Я быстро снимаю платье и смотрю, как оно воздушным комом падает к ногам, покрытое кровью и грязью. Оно безнадёжно испорчено. Я отпихиваю его и включаю воду, невольно постанывая, когда кожу обдаёт сильная горячая струя. На полке стоят огромные ёмкости с мылом и шампунем; я щедро набираю и того и другого и начинаю отмываться. Всё пахнет свежо и легко, без лишней парфюмерии.

Ожерелье всё ещё на мне. Я сжимаю его в ладони, благодарная за то, что не потеряла во время побега. Возможно, маму я больше никогда не увижу, но эта её частичка останется со мной.

Закончив, вытираюсь, собираю волосы в узел и одеваюсь. Когда выхожу из кабины, Рук уже ждёт в чистой рубашке и брюках, прислонившись к стене, поставив одну ногу на неё и скрестив руки на груди.

— Лучше?

— Намного, — отвечаю я. — Я снова почти чувствую себя человеком. Почему они вообще всё это для нас делают?

— У нас так принято, — говорит он. — Что бы мы ни чувствовали друг к другу лично, своих мы не бросаем. Здесь есть только мы и стихия, и по-настоящему рассчитывать можем лишь друг на друга.

— Это… достойно уважения.

Я прикусываю губу, думая о городе и о пропасти между Обществами и всеми остальными. О том, что мы практически ни о ком не заботимся, кроме самих себя.

Взгляд Рука меняется, словно он понимает, о чём я думаю.

— Пойдём, — говорит он, отталкиваясь от стены. — Ты, наверное, умираешь с голоду.

Он тянется ко мне, будто хочет взять за руку. Я почти отвечаю, но в последний момент отдёргиваюсь. Его ладонь повисает между нами на неловкую секунду, а потом он тоже убирает руку.

Ненавижу это.

Рук быстро отворачивается и открывает дверь. Мы выходим в прохладный вечер, где нас ждёт Сафира.

— Куда это можно выбросить? — спрашиваю я, показывая испорченное платье.