Я слышу, как снаружи они с кем-то разговаривают, а затем полог снова откидывается, и внутрь входит Уэсс с медицинским набором. Она настороженно смотрит на меня и обращается к Руку.

— Дай проверю повязки.

Рук поднимает рубашку, а она начинает ощупывать и осматривать его, прикусив язык от сосредоточенности.

— Похоже, жить будешь.

— Спасибо, Уэсс, — искренне говорит он.

— Не благодари, — отвечает она, обматывая его свежими бинтами. — Кал велела сохранить тебе жизнь. Да и мне совсем не хочется переходить дорогу верховному командиру.

Рук поджимает губы.

Верховный командир. То есть верховный командир Атира.

Кто-то из его родителей? Или хотя бы родственник.

Пока Уэсс заканчивает, меня накрывает волна головокружения, и я опускаюсь на кровать. Место на голове болезненное при прикосновении; на пальцах я чувствую подсыхающую корочку от пореза — значит, в какой-то момент кровь всё-таки шла.

— Её тоже можешь осмотреть? — спрашивает Рук.

Уэсс бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Нет, — твёрдо отвечает она. — Сливок я не лечу.

— Уэсс, — одёргивает её Рук. — Не надо так. Поэт ничего плохого не сделала.

Уэсс начинает собирать вещи, избегая моего взгляда.

— Могу оставить вам кое-какие принадлежности.

Челюсть Рука напрягается; видно, что он хочет спорить, но плечи опускаются. — Ладно.

Уэсс кивает, раскладывает несколько предметов на кровати, затем открывает футляр с ампулами и вводит Руку ещё одну дозу обезболивающего.

И это тоже сбивает меня с толку. У них есть лекарства и медицинские запасы. Они умеют заботиться о себе — и это совсем не так уж отличается от того, как живём мы.

Словно читая мои мысли, Уэсс презрительно фыркает.

— Они все одинаковые, — говорит она Руку и защёлкивает футляр.

А потом уходит, впервые с момента нашего захвата оставляя нас с Руком наедине. Он собирает оставленные Уэсс вещи и опускается передо мной на одно колено.

Сначала он не смотрит мне в глаза. Может, ему просто невыносимо на меня смотреть. Чувствует ли он хоть какую-то вину за своё предательство? Он был там в ночь, когда забрали Рейна. Когда я рассказала ему, что увидела на записи, он сказал, что собирался всё мне объяснить. Но что именно? Я никак не могу протолкнуть вопрос через онемевший язык. Наверное, потому, что сама не уверена, готова ли услышать ответ.

Живот урчит, и я пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Ужин в столовой с Домино и Джорни, когда они дразнили меня из-за поцелуя с Руком.

Сердце сжимается при мысли о нашей уютной маленькой комнате. Поцелуи в полумраке. Прикосновения в свете огня. Шёпот о мечтах и надеждах.

Наконец он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Сердце трепещет в груди, и я мысленно приказываю ему успокоиться. Я злюсь на него. Мне нужны ответы. Я их заслужила.

— Можно посмотрю? — спрашивает он, указывая на шишку у меня на голове. Хочется отказать, но смысла нет.

Я киваю. Он наклоняется ближе и осторожно ощупывает больное место. Я стараюсь не вздрогнуть, но, заметив мою реакцию, он мрачнеет.

— Я её за это убью, — спокойно говорит он.

— Зачем она вообще это сделала? Я ведь никому не угрожала.

— Чтобы ты не видела, каким путём мы сюда пришли.

— Далеко мы от Нью-Манхэттена?

— Несколько дней пешком.

— И я всё это время была без сознания?

— Уэсс давала тебе кое-что из своего набора, чтобы ты не просыпалась. — У меня расширяются глаза, желудок скручивает, и Рук торопливо добавляет: — Иначе Кал собиралась снова и снова бить тебя по голове.

— А.

Я вздрагиваю и обхватываю себя руками. Со мной могло случиться что угодно, а я бы даже не узнала.

— А ты… шёл сам?

— Да. Тебя несли по очереди. Уэсс и за мной присматривала.

Пока Рук очищает и перевязывает мой порез, он так близко, что я чувствую лёгкое дыхание на губах. Замечаю россыпь веснушек на переносице. Как зелень и золото его глаз смешиваются с медными крапинками.

В Эмери он стал моим безопасным местом. Тишиной в буре моей жизни. Моим защитником. Другом. И, как мне казалось, чем-то большим.

Теперь я не знаю, хочется мне придвинуться ближе или оттолкнуть его.

Кончики его пальцев скользят по краю моей челюсти. Дыхание учащается, пульс колотится от его близости. Ненавижу, что тело всё ещё доверяет ему, когда я сама уже не уверена, могу ли.

Когда терпеть это больше невозможно, я отстраняюсь, разрывая момент.

— Теперь всё нормально.

— Прости, — говорит он, хотя, кажется, ни один из нас толком не понимает, за что именно он извиняется. Он всё ещё стоит передо мной на колене, словно не может вынести мысли оказаться дальше.

— Рук, кто эти люди? — спрашиваю я. — Откуда ты их знаешь? Почему они нас заперли?

Его взгляд метается к входу, где Сафира наверняка несёт караул. Он дружелюбен с ней, но полностью ей не доверяет, а брезентовые стенки нашей палатки почти не дают уединения.