Потом Рук наклоняется ко мне, а я отступаю и упираюсь спиной в стену. Он ставит ладони по обе стороны моей головы, приближается ещё сильнее и подносит губы к уху.

Сжав челюсть, он говорит: — Я никогда не хотел, чтобы всё это затронуло тебя, Поэт Грейвс. Думал, войду в Нью-Манхэттен и выйду обратно. А потом появилась ты… Ну и всё пошло совсем не по плану.

Он прижимается ко мне, и плотное тепло его тела защищает от холодного воздуха тоннеля.

— Ты оказалась в Тьера-Фрайс. Это земля, выросшая из пепла Пустошей и столетий борьбы. По всему континенту разбросаны десятки лагерей, в диких землях живут Родичи, а в Неогородах — тысячи людей.

— Мой отец — верховный командир Саммит Атира, глава Завесы, которая управляет этим регионом. Вы зовёте нас Одиночками, но мы едины. И мы свободны. Свободны от правил ваших Обществ и от иерархии, которую Щит создал ради выгоды тех, кто находится наверху.

— Моя мать — командир Фароу Атира, главный стратег нашей армии. У меня два брата и сестра, и все они солдаты в войне против Щита и Нью-Манхэттена. Тебе лгали всю жизнь, Поэт. Когда мы встретились, я не собирался рассказывать тебе всю правду, но, похоже, у судьбы были другие планы.

Он выдаёт всё это стремительно, но удивительно собранно — будто заранее репетировал речь специально для меня.

— Я не лгал, когда говорил, что пришёл в Эмери узнать больше о том, кто я. Но не сказал, что меня называют Призывателем шторма. Очень немногие вообще знают о нашем существовании, и пока отец хочет, чтобы так и оставалось. Найти тебя было потрясением. Я правда никогда не встречал никого вроде нас. В Тьера-Фрайс мы находили свидетельства существования других Призывателей шторма, но никого так и не удалось отыскать. В любом случае мы уверены, что у Щита — особенно у генерала Сол — есть больше информации. И она мне нужна. От неё может зависеть жизнь или смерть всего нашего мира.

Пока он говорит, я почти не двигаюсь — только сердце бешено колотится. Наверное, я задержала дыхание, потому что начинает кружиться голова. Информации настолько много, что она спутывается в сознании комком мокрых нитей. Вопросов стало ещё больше, но я не могу вытащить из этого клубка ни одного.

Приближающиеся шаги заставляют нас резко отпрянуть друг от друга. Я тут же скучаю по его теплу. Рук засовывает руки в карманы и смотрит так, что без слов просит молчать. Я киваю, показывая, что поняла, и он долго, дрожа, выдыхает.

Через мгновение появляются трое Одиночек. Нет. Не Одиночек. Людей Тьера-Фрайс. Завесы. Новые слова тяжело оседают в голове, будто слой за слоем покрывают череп изнутри густой краской.

Пустоши никогда не были одинокой безжизненной равниной.

Это целая страна.

Троица подходит ближе, неся между собой Хранительницу без сознания.

— Эй, — говорит идущий впереди мужчина, прищурившись. — Вы вообще должны здесь находиться?

— Мы просто пытались найти бункер, — отвечает Рук. — Не было времени спрашивать дорогу.

— Понятно. Ты Рук? Сын верховного командира?

Он кивает. — По-моему, мы не знакомы.

— Саймон. — Мужчина показывает на себя. — Я как раз иду к месту сбора. Можете пойти со мной.

— Было бы отлично.

Саймон подходит, и его взгляд падает на меня.

— Это Поэт, — говорит Рук.

— Привет, — произношу я, растерянная и готовая к очередному оскорблению. До сих пор особым дружелюбием меня здесь никто не баловал.

— Та самая Сливка, — говорит он, но без злобы. Потом качает головой. — Прости. Приятно познакомиться, Поэт.

— Спасибо, — отвечаю я едва ли не с чрезмерным восторгом только потому, что он назвал меня по имени. Берём, что дают.

— Сюда. — Мы идём за ним, а двое остальных тащат Хранительницу следом. На развилке Саймон ведёт нас налево, а они сворачивают направо.

— Куда они её несут? — спрашиваю я. — С ней всё будет хорошо?

Саймон смотрит им вслед, потом снова на меня. В глазах мелькает мрачная тень.

— Поэт, — говорит Рук. — У людей здесь есть… определённое мнение о том, как в Нью-Манхэттене обращаются с Шепчущими.

Саймон фыркает, но, видимо, всё-таки жалеет меня и отвечает:

— Мы сохраняем им жизнь. Им вводят седативное, которое погружает их в кому, пока не станет безопасно их разбудить.

— Безопасно? — переспрашиваю я. — То есть… после лечения?

— Да, — отвечает Саймон. — В этом и цель.

Вопросов становится ещё больше. Столько всего не сходится.

— Но где вы держите их всех? Сколько их вообще?

— Точных цифр я не знаю, — говорит Саймон. — По нашим оценкам, около одиннадцати процентов населения уже полностью поддались Безмолвию, а ещё у тридцати процентов есть признаки обращения в Шепчущих. — Он делает паузу, и я понимаю, что слова он подбирает осторожно. — Из них, по нашим оценкам, примерно восемьдесят процентов в конце концов завершат переход.

Меня качает на месте, пока я мысленно пытаюсь представить, сколько людей это может затронуть.

Саймон продолжает: