Оставив их ворчать, я, Бром и Роуэн подошли ко второй телеге. Там стояли огромные, пузатые дубовые бочки. Извозчик виновато развел руками, выбивая деревянные чопики из днищ. Темно-рубиновое вино хлынуло на землю, впитываясь в дорожную пыль.

Роуэн издал такой звук, словно ему только что наживую вырвали сердце.

— Боги... за что?! — простонал он, глядя на растекающуюся лужу с неподдельной, искренней болью в глазах. — Это же южное, многолетней выдержки! Вождь, ну давай хоть по глотку, а? Кощунство же!

— Залезай, алкаш, пока я тебя самого в этой луже не утопил, — рыкнул я, подталкивая его к пустеющей таре. — Жизнь ребенка определенно стоит дороже пары бочек перебродившего винограда.

Пришлось изрядно попотеть, чтобы протиснуться внутрь через снятые верхние крышки и закрепить их обратно. Внутри бочки воняло кислым вином, старым деревом и сыростью. Мои колени упирались в подбородок, а дышать приходилось через крошечные щели между досками.

Телеги тронулись. Началась самая отвратительная часть пути. Нас трясло на каждом ухабе, деревянные стенки нещадно били по ребрам, а в животе всё переворачивалось.

Спустя, казалось, целую вечность, телеги замедлили ход. Скрипнули массивные ворота, и мы остановились.

— Стой! Куда прешь ни свет ни заря? — раздался снаружи грубый, недовольный голос начальника стражи.

— Провизия, господин, — заискивающе заблеял наш извозчик. — Овощи свежайшие, вино лучшее. Для поминального стола Ее Светлости.

— Досмотр! — рявкнул стражник. — Проверьте всё!

Я перестал дышать. Моя ладонь инстинктивно скользнула к голенищу сапога, пальцы намертво сжали рукоять кинжала. В бочке повисла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь моим собственным бешеным пульсом. Если они сейчас снимут крышку — начнется бойня. Мы положим десяток стражников, но поднимем тревогу на весь замок, и миссия будет провалена.

Послышался шорох перерываемых овощей в соседней телеге.

— Тьфу, ну и вонь от этой капусты, — брезгливо выругался кто-то из солдат, очевидно, наткнувшись на потный сапог Бьорна. — А тут что? Бочки? Открывай!

Я напряг все мышцы, готовый в любую секунду выбить крышку головой и нанести удар в горло.

Но наш извозчик оказался парнем не робкого десятка.

— Эй, эй, господин! — возмущенно и громко запричитал он, перекрывая голоса солдат. — Печати сбивать удумали?! А кто поручится, что дорогое южное на кухне потом не отопьют и водой не разбавят?! Вы лично пойдете к герцогу Торну объяснять, почему благородные гости пьют разбавленные помои на похоронах его жены?! Да он с вас шкуру живьем спустит за сорванные печати!

Повисла напряженная пауза. Видимо, перспектива попасть под горячую руку Валериана стражников не прельщала.

— Ладно, черт с тобой, — нехотя бросил командир. — Проезжай. И чтоб без глупостей!

Колеса снова заскрипели по брусчатке. Я шумно выдохнул, чувствуя, как по виску скатилась капля пота.

Заехав на задний двор замковой кухни, телеги остановились в глухой тени. Извозчик тихо стукнул по бочкам. Крышки слетели, и мы, кряхтя и разминая затекшие, одеревеневшие конечности, выбрались наружу. От нас троих разило вином так, словно мы месяц не просыхали в дешевой таверне, а парни из соседней телеги выглядели так, будто ими вскопали огород.

Из темной ниши у стены метнулась невысокая женская фигура. Это была одна из кухонных служанок — наши глаза и уши в Рейвенхоле.

Она приложила палец к губам, призывая к тишине, и махнула рукой. Мы бесшумными тенями устремились за ней. Девчонка завела нас в глубокий, пыльный погреб под кухней, доверху забитый старой утварью и пустыми мешками.

Указав на глухой, темный угол, скрытый за нагромождением хлама, она шепнула сидеть тихо и ждать условного стука. После этого служанка бесшумно выскользнула за дверь, спеша вернуться к своим обязанностям, пока ее не хватились.

Я оглядел своих парней. Грязные, вонючие, но с горящими глазами хищников, почуявших кровь.

Ну что ж. Часть дела сделана. Мы внутри.

Глава 20. Над пропастью

Алиса

Ночь выдалась поистине адской. Дурное предчувствие, которым я поделилась с Рэйгаром перед его уходом, не просто не желало отступать — оно свернулось ледяным комом где-то в районе солнечного сплетения и пульсировало тревогой.

Вдобавок ко всему, Тайрис устроил мне полноценный концерт. Малыш капризничал, сучил ножками и надрывно плакал. У меня, разумеется, не было под рукой ни градусника, ни детского нурофена, но многолетний врачебный опыт не пропьешь: губами я отчетливо ощущала, что лобик ребенка горячее обычного. Небольшая, но весьма неприятная температура.

Я качала его на руках, напевала какие-то колыбельные и нелепые песенки из рекламных роликов своего мира, проклиная местную средневековую медицину.