— Будь добра передать ему, — я перешла на деловой тон. — Мне нужно много чистой хлопковой ткани. Настоящее мыло. Гребень для волос, желательно деревянный или костяной с частыми зубьями. Зубной порошок. И... плотный лен. Много льна на нижнее белье и женские нужды.

Девушка смущенно моргнула, явно не ожидая такой прямолинейности от знатной леди, но торопливо закивала, запоминая этот короткий, но критически важный для моего выживания список, и тихо выскользнула за дверь.

Спустя еще час в комнату принесли сироту для кормления. В этот раз никто не стоял над душой, и малыша не спешили забирать, позволив мне провести с ним время, покачивая на руках и вслушиваясь в тихое сопение.

Именно в такие моменты спокойствия у меня особенно сильно болело сердце. Пусть Кассия вынашивала своего сына, а не я, но ее материнские инстинкты намертво сплелись с моей душой. Этот малыш, имени которого я не знала, был моим ребенком. И я буквально сходила с ума от бессилия и тоски, представляя, что прямо сейчас моя крошка находится в холодных, безжалостных руках Валериана.

Глубокой ночью мой неспокойный сон предсказуемо прервали — малыш громким криком требовал свою порцию молока, и я кормила его в полудреме, баюкая у остывающего очага.

А уже на следующее утро, едва успела отдать сыто сопящего сироту обратно пришедшей женщине, ко мне заглянула Тильда. Она принесла стопку свежих, чистых вещей — такие же мягкие шерстяные штаны и мужскую рубаху, только на этот раз моего размера.

— Рэйгар перед отъездом приказал принести, — щебетала рыжая, лучезарно улыбаясь. — А заодно велел показать тебе тут всё, чтобы ты не заблудилась.

— Спасибо. Слушай, а как там Томас? Не было лихорадки? — поинтересовалась я, забирая одежду.

— Насколько мне известно, нет. Он приходил в себя, — отозвалась Тильда. — Но Мара принесла еще отваров. Из-за них бедняга всё время спит.

— Вот и хорошо, сон сейчас — его главное лекарство, — удовлетворенно кивнула я.

С наслаждением обмывшись прохладной водой, переоделась в чистое, а затем собрала свою испачканную кровью одежду в охапку.

— Давай начнем со стирки, а потом прогуляемся, — попросила я, и мы с Тильдой вышли на улицу.

Лагерь мятежников, при свете дня оказавшийся довольно крупным, добротно выстроенным поселением, утопал в сочной горной зелени. Шагая по утоптанным тропинкам в сторону реки, я то и дело ловила на себе взгляды местных. Но теперь в них не было той обжигающей, ядовитой враждебности, как в первые дни. На меня смотрели настороженно, но с явным, нескрываемым интересом, смешанным с суеверным уважением. Видимо, слухи о том, как я «тетивой» стянула смертельную рану дозорного, уже разлетелись по всем хижинам.

День пролетел незаметно. Я наотрез отказалась сидеть сложа руки и вызвалась помогать Тильде с делами. Мы устроились у крыльца, чистили какие-то жесткие горные клубни для похлебки и перебирали сушеные травы.

Рыжая то и дело округляла глаза, наблюдая за моими быстрыми, выверенными движениями.

— Благородная, да ты же себе все пальцы изрежешь! — причитала она, в очередной раз пытаясь отобрать у меня небольшой ножик. — Тебе лежать надо, вон бледная какая, только-только с того света вернулись!

— Не камни ворочаю же, Тильда, не переживай, — отмахивалась я, продолжая уверенно строгать клубни.

Не объяснять же ей, что после многих лет брака и жизни в студенческом общежитии я могу почистить картошку даже с закрытыми глазами.

За этой нехитрой работой мы отлично поладили. Болтливая Тильда оказалась просто кладезем местных сплетен, и я слушала ее с искренним интересом.

Наш импровизированный рабочий кружок прерывался лишь днем, когда мне вновь принесли проголодавшегося сироту. В этот момент устроилась прямо на лавке у крыльца, укрыв малыша и свою грудь краем чистой ткани. Пока он ел, я ловила на себе взгляды проходящих мимо женщин, и теперь в них читалась не злоба, а сдержанное сочувствие и женская солидарность. Кормящая мать, вытащившая с того света их дозорного, явно переставала быть для них врагом.

А ближе к вечеру, когда солнце начало прятаться за горные пики, как только с кормлением было покончено, Тильда потащила меня к большому костру в центре поселения.

Там уже собралось около дюжины человек. Мужчины чистили оружие, женщины чинили снасти, кто-то негромко переговаривался. Среди них, опираясь спиной на бревно и вытянув длинные ноги к огню, сидел Рэйгар. Видимо, уже вернулся из города.

Стоило мне присесть рядом с Тильдой, разговоры на секунду смолкли. Парочка мужчин тут же придвинулась поближе.

— Слушай, благородная, — не выдержал один из них, здоровенный рыжебородый детина. — Мы тут весь день гадаем. Как ты вообще додумалась до того, чтобы заштопать человека, словно порванный чулок?

Я почувствовала на себе тяжелый, испытывающий взгляд Рэйгара. Ему явно было не менее интересно услышать ответ, но я не собиралась выкладывать им свою истинную историю врача-неонатолога, решившегося на безумную хирургию в мире, где слово «антисептика» сочли бы за заклинание для призыва бесовщины.