Участок главного двуногого он обследовал без всякого интереса, скорее для порядка. Ям тут накопано на целую колонию сородичей, одна дышит теплом после дневного огня, из другой несет густым сытным духом, только в ней шевелится громадный жилец, и соваться к такому не стоит, этот сам кого угодно запишет в угощение.

Под ворохом камыша и палок спал главный, привалившись к довольно вкусной на вид свинье, и высвистывали эти двое носами вразнобой. Тут же обнаружилась недоделанная тележка о двух колесах, с ремнями и упряжью. Младший обошел ее кругом, изучил снизу, подергал свисающую петлю. Штука, может, и загадочная, только еды в ней нет, а без еды и ценность у нее нулевая. Свинья приоткрыла на гостя один глаз, поживы при нем не углядела и веко опустила обратно.

У реки и ночью молотила голосистая махина, рама в ней без устали клевала бревно. Большая, этого не отнять, но несъедобная, а значит пустая, и единственная от нее польза в том, что под ее гвалт можно топать не таясь. Младший обшарил штабеля и ближние углы, но добычи не прибавилось, каска тяжелела, а ночь шла своим ходом.

В конце концов он взобрался на удобное бревно передохнуть, а оно, оказывается, короткими рывочками ехало к блестящим полотнам. Торопиться было некуда, и он отдохнул сколько хотел, доехал почти до самого железа и лениво спрыгнул в последний момент, даже не оценив драматизма. Кататься ему уже доводилось, в сетке со мхом, и тот выезд, к слову, понравился меньше.

А вот дежурному у станины впечатлений хватило с избытком. Мужик стоял, тер глаза кулаком и вслух проговаривал увиденное, будто только так оно могло рассосаться.

— Каска на бревне ехала, — бормотал он. — Сидела и ехала, прямо в пилу, а у полотна спрыгнула. С лапками каска, понимаешь, нет?

— Чего ты там бубнишь? — сонно отозвался сменщик из темноты.

— Подмени меня, а? — дежурный попятился от рамы и покосился в сторону напарника с надеждой. — Привиделось что-то, посплю пойду.

— Каска с лапками, значит... — сменщик подошел, потянулся и хлопнул товарища по плечу. — Иди, конечно. Я вон, в первую ночь у пруда когда дежурил, русалку видел, и ничего, обошлось же.

От реки волосян направился вдоль стены к воротам, и сверху, с башни, спускались голоса, двое ночных стражников коротали смену за важной беседой.

— Нет, ты мне растолкуй, — горячился первый. — Ежели служивого при исполнении нечисть по пальцам шлепает, положена ему надбавка или как?

— Или как, — зевнул второй.

— А я считаю, положена! У меня пальцы вторые сутки гудят!

— Вот и не суй их под горшок. Ты Гундару это как докладывать намерен? Так, мол, и так, пострадал на посту от зверя?

— Ну а чего, всё по правде!

— Зверь у нас на довольствии состоит. Выйдет, тебя побило собственное довольствие, за такое не надбавку дают, а наряд.

Первый обиженно умолк, а младший под стеной услышанное запомнил накрепко. Если двуногих начнут хвалить за терпение к шлепкам, шлепать придется перестать, всё удовольствие насмарку. Пока, судя по разговору, не хвалят, и это не может не радовать.

Внутрь он попал по кабельной канаве, та ныряет под стену, а главное, канавы тут светятся сами, и его подсветка читается в них как штатная. Идешь себе по дну, и всякому понятно, что так и задумано. Лучший камуфляж в его жизни, досадно только, что придумал его не он. Минус, впрочем, тоже нашелся, каска о камень звенела и скрежетала, а глушить этот звон здесь было уже нечему, и остаток пути он крался, придерживая край над каждой неровностью.

В деревне стояло тихо, редкие факелы дожевывали свое, и на их фоне он терялся окончательно. Улочками он пробирался не спеша, принюхиваясь к прилавкам и дверям, и вот тут улов пошел богаче. У одного дома на самом пороге лежал сверток, и присоска зачмокала без спросу, содержимое оказалось на удивление сладким. Такое перед невестой выложить не стыдно. Хозяин тем временем хлюпал чем-то в соседнем строении и бурчал оттуда на весь двор.

— ...я им что, нанялся? Баню от баранов отмыть не успел, а с утра пораньше опять к этим осам... Ну почему чуть что, сразу я?

Возражений не последовало, и сверток целиком переехал под каску.

Связка сушеной рыбы сыскалась под чьим-то навесом и отправилась следом, букет собирался на загляденье. На задворках он учуял сквозь щель погреба свежее мясо, протиснулся внутрь, повисел под потолком, выбрал кусок по силам и уволок туда же. По дороге он пробовал от каждого дара по чуть-чуть, контроль качества никто не отменял, абы что невесте не понесешь.

Единственный раз стало не по себе, когда из проулка показался поздний двуногий с копьем. Младший осел на землю, поджал лапы, и на улице осталась одна обыкновенная каска, каких у стражи полно. Двуногий прошел мимо, потоптался над находкой, поскреб затылок и побрел дальше, рассудив, видимо, что чужое казенное добро трогать себе дороже. Сердце младшего колотилось под каской, и не за себя, за свадьбу.

Поохотился бы он и еще, ночь позволяла, но место в каске кончилось, и обратная дорога легла все той же канавой, только полз он теперь вдвое медленнее, груза набралось на два сватовства вперед.