— Ну и пусть шлепают, сколько хотят, — отмахнулся я. — И вообще, шалаш твой теперь распределительная будка, оттуда и тяни. Там же оставим размыкание и смыкание контактов, и будет тебе проточная линия, кирпичи засветятся как родные.

— А это дело! — просиял Сурик и отправился искать добровольцев. И чувствую, с его-то силой убеждения эту траншею будет копать вся королевская армия и полдеревни впридачу.

А складывается красиво, к вечеру в одной яме сойдутся оба условия разом, останется только заселить жильца. Ну и кабеля намотать побольше, чтобы распределить отдельные проводки по каждой грядке.

Впрочем, на это еще потребуется время, выкопать траншею не так-то быстро, да и надо подготовить всё необходимое. Корзины, субстрат, да и семена, с ними тоже придется экспериментировать. Но пока подготовкой занимается Сурик, а моя задача делать бумагу…

Следом пошли объемы посерьезнее, но все тем же пробным материалом. Разваренную массу отмыли от щелока с грязью, вывалили в корыто, а хитростей никаких, две толстые палки, и толчешь, как в ступке, пока не пропадут последние сгустки. Под конец долили воды и размешали в мутный кисель, а я к тому моменту как раз доплел циновку и уложил ее в рамку.

С виду процесс простой, циновка ныряет в кисель, легкая встряска, и поднимаешь уже с пленкой будущего листа, рамка знай себе, следит, чтобы ничего не утекало по краям, всё обязано пройти сквозь веточки, иначе кромка выйдет рваной.

Первый черпок, понятно, вышел комом, где густо, а где дыра. Вытряхнул обратно, зачерпнул глубже и с ровным потягом, и на пятом заходе пленка легла без единой прорехи.

— А выглядело просто, — оценил Корш, следивший за моими мучениями.

— Всё выглядит просто, пока черпает кто-то другой, — проворчал я и понес циновку к доскам.

С тканью, на которую по старым правилам перекладывают листы, случился конфуз, ворсистая и рыхлая, она вцепилась в сырую заготовку так, что отдирали по кусочкам вместе с нитками. Лоскуты отправились в отставку, прессуем по одному, прямо между гладких досок. Занятие муторное, но по Коршу не скажешь, что его это хоть капельку смущает, придерживал доску и провожал взглядом каждую ходку до самого пресса.

Перевернули циновку на нижнюю доску, аккуратным перекатом отделили ее от листа, сверху опустилась вторая, стянули скобами и стали потихоньку вбивать клинья, то слева, то справа. Между досок сразу выступили белесые капли, хорошая примета, вода выходит, а волокно остается и сцепляется. Клинья подбивали с перерывами, давая листу отдать лишнее, а Корш то и дело проверял ладонью, не повело ли доски.

К восходу солнца, условному, поскольку небо с ночи затянуло низкими мерзкими тучками и мое черное отопление осталось без заработка, на камне уже отлеживался первый, чуть неровный и сероватый, но лист, самая настоящая бумага.

— Получилось? — Корш присел над листом и осторожно тронул уголок пальцем.

— Пусть сперва досохнет, — осадил я, хотя улыбку уже было не удержать. — Но да, получилось. Дальше только руку набивать.

— Тогда следующий замес ставим из белых, — он выпрямился, и в глазах зажегся служебный огонек. — Сколько листов выйдет с корзины?

— Смотря для чего. Тебе для документов или стены оклеивать?

— Для документов, — отрезал Корш, помолчал и все-таки добавил, — Но посчитай оба варианта.

А самое приятное пряталось по углам листа, там циновка вдавила в бумагу четыре отпечатка, мои подписи. Я ведь не просто так вязал узлы волосянки по хитрой схеме, и не просто так мне всю ночь снились водяные знаки. Теперь каждый лист с этого сита несет автограф еще до всяких чернил, и поди такое подделай, знак качества впечатан в самую толщу намертво.

Подписи, если присмотреться, чуть кривоваты, и это нарочно. Выведи я руну ровно, она попыталась бы заработать, а самые первые мои эксперименты давно показали, что обилие рун конструкции не на пользу, их место на узлах, а накидаешь вразнобой, и всю систему поломаешь. Так что руна на бумаге заведомо нерабочая, зато узнаваемая. Мастеру положено быть узнаваемым, тогда, глядишь, и перемазанного чернилами с головы до пят однажды признают мастером.

***

Первый лист досыхал на своем камне, а по отработанной технологии под пресс ушел второй. Клинышки садились на место потихоньку, по два легких удара за заход, ну а всё остальное время мы стояли и молчали, наблюдая, как между досок выдавливаются капли, сползают на землю и впитываются в траву. Интересно, кстати, как бы на такой полив отреагировал Эдвин. Впрочем, щелок мы вымыли еще в корыте, так что вода для травы выходит безвредная, разве что скучная.

— Хотел у тебя уточнить, — обратился в какой-то момент Корш, не отводя глаз от пресса. — Мы ведь сможем сделать так, чтобы на одном листе половина текста была написана видимыми чернилами, а вторая прозрачными? И чтобы прозрачная половина проявилась, только когда письмо доберется до адресата.

— Сможем, наверное... — Я прикинул в уме несколько вариантов, и ни один не выглядел неподъемным. — Но это не точно. А зачем такие ухищрения?