Холодно уже, и с этим надо что-то решать, на дворе только начало осени, а дальше точно не потеплеет. Хотя сейчас мерзну я, положим, скорее от нехватки Основы, чем от погоды, пока она течет в жилах, окоченеть не выйдет даже под открытым небом, а к утру наберется свежая.

Засыпал я, по обыкновению, с мыслями о производстве, и уплыли они куда-то в прошлую жизнь, на уроки истории. Начинали ведь не с бумаги. Египтяне резали стебли папируса на полоски и выкладывали их крест-накрест, а после отбивали под грузом, получались гладкие свитки, которые боялись воды и ломались на сгибах.

В Пергаме, рассказывали, соседи однажды перекрыли поставки этого добра, и местные с горя наладили выделку кожи, скоблили ее и растягивали до полупрозрачной тонкости. Пергамент получался вечный, годился и на трактаты, и на барабанные шкуры, вот только на одну толстую книгу уходило целое стадо телят, удовольствие не для всех.

Настоящая бумага случилась у китайцев, каких-то две тысячи лет назад по меркам того мира. Какой-то умный китаец взял кору шелковицы и старое тряпье, вплоть до рваных рыбацких сетей, выварил все это с золой и растолок в кашу, а потом зачерпнул ее ситом из бамбука.

Высохший слой оказался ровным и дешевым до неприличия, и секрет этот империя стерегла веками, продавая листы соседям втридорога. Потом грянула война, пара мастеров угодила в плен, и рецепт ушел на запад, сперва к арабам, у которых в дело пошла льняная ветошь и мельницы, а следом и дальше, по всем землям.

В Европе под это приспособили водяные колеса, молоты сутками месили сырье в чанах, а по городам ходили особые скупщики, выменивая любую ношеную рвань, на ней тамошнее письмо и держалось еще долгие века. Тоньше и прочнее всех выходило у японцев, эти брали длинные волокна коры и черпали лист теми же циновками, доведя ремесло до искусства.

Наш случай, если разобраться, чистой воды азиатский, тряпья в нужных горах мы не наберем, его здесь донашивают до состояния паутины, а мельницу с молотами ради трех корзин никто не поставит. Зато нам сырье уже разжевали, в самом прямом смысле, так что только вари да черпай. Весь путь от древнего китайского мужика до меня уместился в одну свиную повозку, и с этой гордой мыслью я уснул, а снилась мне, кажется, бумага, целые стопки, и все до единой с водяными знаками.

***

Проснулся я как-то странно и непривычно, вроде и не холодно, Основа за ночь ожила после вчерашних подвигов, а все равно чего-то не хватает. Утро, если верить серому свету, совсем раннее, на участке уже гремят корытами и что-то ворошат, только дело даже не в грохоте, просто неправильно это, когда матрас уходит из-под тебя раньше, чем ты соизволил проснуться.

Собственно, так оно и вышло, свинка отлучилась, вот я и подскочил. Приподнялся на локтях, а та рядом, копошится носом в прицепе и потихоньку определяет собранные грибы в топку. Причем выборочно, налегает на те, которые Кейн признал полностью съедобными, и сортировку она, выходит, запомнила не хуже меня.

— Завтрак, да? — полюбопытствовал я, зевая. — Подождала бы, тетушки вон опять чего-нибудь натаскают, у них не заржавеет.

Свинка никак не отреагировала и невозмутимо ковырялась дальше.

— Ну ладно, дай тогда и я гляну, чего мы там насобирали... — Полез в кучу со своего края, принялся перебирать, и по руке немедленно прилетело пятаком, ровно в тот момент, когда пальцы нащупали кое-что интересное. — Нет уж, погоди, — отстранил я ее и сунулся снова.

А интересного на самом дне отыскалось всего две штуки, мятые шляпки с рыжеватым отливом, покрупнее сморчков из прошлой жизни. Этот гриб мне когда-то показывал Вельт, под него у меня, между прочим, ферма выкопана, и в каждой вылазке я его специально высматривал. Возможно, изначально их в куче было больше, но свинка добралась до них первой.

Достал один, и в него тут же вцепились зубы, потянули на себя.

— Да тебе-то он зачем? — возмутился я, не разжимая пальцев. — Они же невкусные!

По глазам читался встречный вопрос, а тебе тогда зачем, раз всё с ними так плохо. Хотя не уверен, что она меня вообще понимает, может, я сам себе эти беседы дорисовываю. Минуту-другую мы перетягивали гриб, каждый к себе, потом я сдался и выудил второй, но и его отдавать никто не собирался.

Дальше начался торг, я добавлял по куску жмыха, и гриб в свинячьей иерархии держался повыше, но ненамного, каждая прибавка заметно расшатывала уверенность.

— Ладно, всё, понял тебя, — отпустил я гриб, и свинка от неожиданности плюхнулась на задницу, да так и осталась сидеть, но, к ее чести, добычу есть не бросилась. — Давай тогда так. Я беру у тебя один гриб, вот этот, помельче. А потом отдаю точно такой же, только еще больше. Я их вырастить собираюсь, понимаешь? Много. Тебе до старости хватит.

Свинка молча подгребла оба гриба поближе к пузу и продолжила сидеть. Видимо, живет она сегодняшним днем, лучше здесь и сейчас, но хоть сколько-нибудь, чем завтра и побольше. Знала бы, сколько народу в моем мире погорело на обратной логике.