Эремон отступил на полшага, словно я всё-таки сумела ударить. На мгновение в его лице промелькнуло что-то живое и болезненное. Я успела увидеть — и почти позволила себе надежду.

Но потом он посмотрел на закрытую дверь.

Туда, где плакала мать.

— Я тебя выслушал, — произнёс он хрипло. — Всё утро только этим и занимаюсь. Но сейчас моя мать вышла отсюда в слезах. Обе сестры подтвердили, что ты оскорбляла её и обвиняла в вещах, которых не было.

Я рассмеялась. Не потому, что было смешно. Просто если бы не рассмеялась, то, кажется, закричала бы так, что услышали бы все гости внизу.

— Какая удача, что их трое, — выдохнула я. — Всегда найдётся достаточно родственников, чтобы подтвердить любую семейную ложь. А у меня, увы, здесь нет родственников-свидетелей. Мои мертвы. Поэтому моё слово ничего не весит.

Эремон вздрогнул едва заметно. Я напомнила ему о том, о чём он, кажется, забыл: в этот дом я приехала одна. Ни мать, ни отец не могли войти сейчас и сказать, что знают меня всю жизнь. Никому было обнять меня, прижать ладонь к груди и заплакать достаточно убедительно.

Но даже это его не остановило.

— Не передёргивай, — потребовал он, и в голосе снова появилась сталь. — Речь не о количестве родственников. Речь о том, что ты заранее решила: моя семья — враги. Ты не дала им ни одного шанса.

От несправедливости у меня потемнело перед глазами.

— Я дала шанс тебе, — сказала я, тяжело дыша. — Этого оказалось достаточно, чтобы второй раз совершить ту же ошибку.

Лицо Эремона изменилось. Он понял, что именно я имею в виду, и боль в его глазах почти сразу превратилась в злость.

— Хватит говорить со мной так, словно я уже убил тебя!

Глава 59

Громовой голос заставил меня отшатнуться. Каблук скользнул по мокрому подолу, и я едва удержалась, схватившись свободной рукой за край туалетного столика. Флакон остался в другой ладони.

Совсем рядом.

Но я пока не решалась им воспользоваться.

— Ты прав, — произнесла я и сама удивилась внезапному спокойствию. — Пока не убил. Поэтому я хочу развод. Немедленно. Я не останусь здесь ни на минуту.

Эремон смотрел на меня так, будто услышал не требование, которое я уже высказывала утром, а настоящее объявление войны.

— Нет, — отрезал он.

Одно слово легло между нами тяжелее закрытой двери.

— Ты не можешь запретить мне требовать развод, — напомнила я. — И не можешь удерживать меня в этом доме.

Муж медленно приблизился. Теперь от него пахло холодным воздухом, кожей и той древесной горечью, которую я ещё вчера считала запахом будущего счастья. Его тень накрыла меня вместе с мокрой юбкой.

— Я не собираюсь запирать тебя и тащить к столу силой, — проговорил он, глядя сверху вниз. — Но и разрушить наш брак в первые сутки из-за твоего дурацкого сна не позволю. Ты заранее настроила себя против них. Приехала сюда, чтобы найти подтверждение, и нашла его даже в материнских слезах. Ты веришь снам больше, чем людям, которые стоят перед тобой.

Уехать сегодня он мне, возможно, позволит. А завтра я всё равно останусь его женой. Женой, которую муж не считает имеющей причину для развода и которую закон позволяет потребовать обратно.

Можно было сменить один дом на другой.

Из брака я таким образом не выходила.

Я подняла подбородок, хотя в горле уже горело.

— А ты веришь тем, кто лжёт тебе в глаза! — выкрикнула я. — И не веришь той, кто говорит правду!

Эремон отвернулся, провёл ладонью по лицу и несколько секунд смотрел в окно. За стеклом виднелся кусок двора и та самая лестница. Сухая. Чистая. Без моей крови.

Когда он снова заговорил, голос стал тише, но от этого приказ прозвучал ещё страшнее.

— Если ты хочешь остаться в этом доме и дальше жить как моя жена, сейчас ты переоденешься. Потом лично извинишься перед матушкой и сёстрами за оскорбления. Я сам прослежу, чтобы это произошло без новой сцены. Ты что? Не видела, что у нее не выдержало сердце?

Я не сразу поняла смысл.

Не потому, что он говорил непонятно. Потому что какая-то часть меня до последнего отказывалась верить, что мужчина, который утром выслушал рассказ о коленях, теперь сам ведёт меня к ним.

— Ты хочешь, чтобы я попросила прощения за их ложь? — спросила я, чувствуя, как собственный голос становится чужим.

Эремон стиснул зубы.

— Я хочу, чтобы ты попросила прощения за то, что довела мою мать до слёз и назвала её боль представлением!

Я смотрела на него и уже знала ответ. Всё равно спросила, словно внутри меня оставалась последняя дверь, которую он ещё мог не захлопнуть.

— А если я откажусь? — спросила я, проглатывая ком слез.

Он замер.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Его взгляд опустился к моей руке, спрятанной в складках юбки, но флакон он не увидел. Потом Эремон медленно поднял глаза к моему лицу.