Он отшвыривает его ногой. А потом пинает меня.

Когда стопа врезается мне в бок, боль взрывается вдоль рёбер. Что-то трещит — громко, близко, страшно. Кажется, ребро только что проткнуло лёгкое. Блядь, как же я ненавижу эту херню!

Я снова перекатываюсь, прижимая руку к боку, и отчаянно швыряю за спину горсть соли. Круг откликается яркой вспышкой, укрепляя границу, когда блондин пытается прорваться наружу. Он с рычанием врезается в невидимую стену, и от места удара расходится мерцающая рябь.

— Маяри! — Джона теперь колотит по барьеру. — Используй привязь! Закрепи его!

Точно.

Привязь.

Дрожащими пальцами я смешиваю на асфальте пепел с кровью и вывожу внутри круга знак связывания на байбайине. Воздух становится ещё плотнее; давление внутри нарастает, пока не закладывает уши.

Демон замедляется, словно сам воздух вокруг него превратился в вязкую массу.

Он всё равно продирается сквозь неё — и вот тогда мне окончательно приходит пиздец.

Демон наклоняется и проводит когтями по моему животу, одним медленным, жестоким взмахом вспарывая на несколько сантиметров в глубину комбинезон, кожу и плоть. Наружу разливается свирепая, ослепительно-белая боль. Из груди вырывается резкий непроизвольный крик.

Голова ударяется о землю.

Демон нависает надо мной; раздражение вытеснило веселье.

— Надо было остаться в стороне и просто украшать собой пейзаж, — огрызается он.

У меня не находится остроумного ответа, потому что сейчас я с ним безоговорочно согласна.

За его спиной голос Джоны срывается:

— Маяри, вставай. Вставай.

Кто-то придёт.

Хэллоуин.

Столовая.

Люди внутри.

Я не могу позволить ему выйти из этого круга.

Пальцы вслепую шарят по земле, пока не находят рукоять кинжала. Я обхватываю её и подтягиваю клинок к телу, пряча движение за скрючившей меня болью.

Демон наклоняется — возможно, чтобы насладиться мгновением, а возможно, чтобы покончить со мной.

Я шепчу слово связывания. Кинжал вспыхивает. Белый свет раскалывает клинок, молнией бежит вверх по руке и впивается в грудь, словно ищет заземление.

Я вонзаю кинжал вверх, вложив в удар всё, что у меня осталось.

Клинок точно входит между рёбер.

На один застывший удар сердца наши лица оказываются в считаных сантиметрах друг от друга. На его лице появляется потрясение.

— Бельведер… — начинает он.

Знаки вспыхивают ослепительным светом. Пепел, рассыпанный раньше, загорается; серебряное сияние вырывается сквозь кожу демона ветвящимися трещинами. Он один раз содрогается, когда круг сжимается, заставляя магию удерживать его.

А потом рассыпается. Взрывается дымом и горящими серебряными осколками, которые схлопываются внутрь, оставляя после себя лишь подпалину и слабый запах озона.

Круг мерцает и окончательно гаснет. Переулок захлёстывает тишина.

Я пытаюсь вдохнуть. Больно.

Пытаюсь встать. Не могу.

Джона внезапно оказывается рядом и опускается передо мной на колени. Руки зависают в воздухе, словно он не знает, к чему ему позволено прикасаться.

— Маяри, — хрипло говорит он. — Останься со мной.

— Я убила этого ублюдка, — сиплю я, чувствуя во рту вкус крови.

— Убила, — отвечает он. — Ты абсолютный, мать его, Кошмар.

Я улыбаюсь, пока зрение сужается до тонкого туннеля.

Последнее, что я вижу, — его лицо: испуганное, яростное и выражающее что-то ещё, чему я не могу подобрать название.

А потом всё меркнет.

 

 

 

 

Глава 8

Меня будит магия.

Она течёт по конечностям низким, ровным потоком — осмысленно, будто нашла что-то знакомое и теперь тихо к нему обращается. Понимание приходит прежде, чем голова окончательно проясняется, а вместе с ним — запахи: кожа, нагретая телом, чистый хлопок, что-то едва дымное под слоем обычного стирального порошка.

Я открываю глаза в темноте, смягчённой лунным светом.

Я лежу в кровати с балдахином.

В очень большой кровати с балдахином.

Матрас похож на облако с демонским трастовым фондом. Простыни прохладные и неправдоподобно мягкие, они с тихим шелестом скользят по коже, когда я двигаюсь. Комната вокруг тёмная, по-мужски строгая и явно тщательно продуманная: панели из тёмного дерева, тяжёлые тёмно-синие шторы, у дальней стены камин с невысоким мраморным порталом, края которого стёрты до гладкости. Книги повсюду: сложены на каминной полке, заполняют встроенные стеллажи, поднимаются с пола аккуратными, опасно шаткими башнями — будто место закончилось десятилетия назад, но он так и не перестал их покупать.

В углу стоит проигрыватель семидесятых рядом с молочным ящиком, набитым винилом, а сверху, совершенно неуместно, примостилась изящная современная колонка. На тумбочке — латунный будильник со светящимися красными цифрами, зарядка для телефона и керамическая мисочка, полная рассыпанных монет из валют, которых больше не существует.