Вскоре появляется фейри — крупный, широкоплечий, преодолевающий ступени через одну. Коричневая ткань закрывает половину его лица, видны лишь полоска черной кожи, густые брови и широко распахнутые ярко-синие глаза, налитые кровью.

Заметив меня, он сутулится.

— Благословите Создатели, — выпаливает он, и я замечаю сверток ткани у него в руках. Он откидывает материал, обнажая крупное золотое яйцо с идеально симметричными чешуйками.

Сердце пропускает удар. И снова, когда яйцо дергается, словно пытаясь выпрыгнуть из его рук.

Мужчина срывает повязку с лица, открывая синие бусины, вплетенные в длинную бороду. Хотя он бросает взгляд на клинок в моей руке, он не принимает угрожающую позу. И не тянется к собственному оружию.

Я прячу свой нож.

— Юго-западную хижину разрушили. Я едва спасся, — яйцо снова дергается. — Оно начало раскачиваться, как только я прорвался к входу.

И у него не готово гнездо…

Машу ему, чтобы следовал за мной вниз по лестнице, мимо камуфляжной ткани и через мой тоннель. Когда я сдергиваю полог, обнажая гнездо, незнакомец падает на колени.

— Спасибо, — плачет он снова и снова, осторожно опуская яйцо в чашу. Почти идеальная посадка, думаю я. По крайней мере, судя по тем чертежам, что я видел.

Игнорирую неприятный укол ревности — хотел бы, чтобы там лежало мое собственное яйцо. Сосредотачиваюсь на том, что мое гнездо спасает жизнь, которая в противном случае была бы потеряна.

Собираю побольше жидкой магмы, которую он выливает поверх драгоценного сокровища; повторяем этот процесс, пока куча не начинает вздуваться, скрывая яйцо. И мы ждем — стоя по обе стороны от гнезда, скрестив руки на груди, высматривая любые изменения.

Проходят минуты, воздух становится тяжелым от напряжения и тишины, которую мне следовало бы заполнить, но я этого не делаю. С тех пор как Инка ушла, я потерял желание заполнять пустоту чем-то, кроме самого необходимого.

Горе жадно. Иногда рана слишком глубока, чтобы ее зашить. Но даже если бы слова давались легко, сомневаюсь, что выражение моих тревог помогло бы.

Яйцо слишком долго было вдали от жара?

Магма была достаточно горячей?

Гнездо слишком мелкое? Или слишком глубокое?

По глазам незнакомца, прикованным к дымящемуся холмику, вижу, что он думает о том же. Так что тишина — лучший вариант. В конце концов, скоро узнаем — как только на остывающей куче образуется темная корка. Если детеныш не выберется наружу, значит, все кончено. Многие после неудачного вылупления загоняют себя в раннюю могилу, что превращается в двойной смертный приговор.

— Меня зовут Килит, — бормочет он, опускаясь на большой камень, который я использую, чтобы точить клинки. Его взгляд на мгновение встречается с моим. — На случай, если что.

На случай, если ему понадобится кто-то, чтобы вырезать это имя на стене наверху, в общем зале.

Между нами повисает тяжесть, будто рядом с ним присела Смерть, поджидая. Тоже наблюдая за гнездом.

Киваю, сажусь на выступ, который служит мне лежанкой, упираюсь локтями в разведенные колени. Серебряное лезвие в кармане обтачиваю с теми же мыслями.

Я пришел сюда за яйцом. И уйду либо с детенышем, либо никак.

Килит развязывает остатки повязки на лице. Открывается жуткий ожог на боку шеи и правом плече, его зачарованная кожа с броней вплавилась в плоть.

Трудно не смотреть, зная, каково это.

Ожоги в Гондраге — дело обычное, в отличие от опытных целителей Плоти, которые редко заходят за Лофф в эту враждебную часть мира. Поскольку рядом нет никого, кто мог бы подлатать людей до того, как раны затянутся, он, вероятно, будет жить с этим до конца своих дней.

Он отстегивает флягу от пояса и протягивает мне. Принимаю, глотаю ледяную воду и передаю обратно.

— Полагаю, ждешь, пока рассеется смог? — спрашивает он, не сводя глаз с холмика, пока льет воду на свою рану, отчего у меня все внутри сжимается.

Киваю, отворачиваясь.

Он закрывает клапан фляги, колено подрагивает. Либо чтобы сбросить нервное напряжение, либо чтобы отвлечься от боли.

— Не собираешься случайно подниматься на пики Винь?

Снова киваю.

Он хмыкает, вскидывая брови.

— Тогда знай, скорее всего, ты сдохнешь. Там бешеный дракон, который одержим идеей разнести в клочья все, до чего дотянутся когти. Это она сделала, — он кивает на свой ожог. — Разнесла хижину, в которой я был, и пустила огонь через тоннели. Едва унес ноги.

Он говорит это либо чтобы отговорить меня, либо как предупреждение, чтобы я привел дела в порядок. Отправил жаворонка. На ум приходит только одно сообщение, но между нами всегда оставалось много недосказанного. Вероятно, лучше так и оставить.

Достаю серебряную чешуйку из кармана — купленную у торговца в обмен на большую часть накопленных богатств — и роюсь в сумке в поисках зажимов и напильника.

— Ты охотишься заее яйцами?

Поднимаю взгляд.

Он кивает на чешуйку.