Она перепрыгивает с камня на камень, исчезая в тумане, пока Каан плетется где-то позади — в его глазах пылает яростный, защищающий огонь, горящий, точно пламя Саберсайта. Над ними кружат и визжат Молтенмау, небо оживает от громоподобного рева хлопающих крыльев.

Иная наконец достигает острова в центре, того самого, что лежит прямо под погибшим партнером розовой самки — он навечно застыл в безмолвии, его окаменевшее крыло укрывает то, что, как она чувствует, является оружием, пронзившим его грудь.

Печаль охватывает ее при этой мысли. При мысли о параллелях, которые Каан Вейгор пока не осознает.

Иная надевает железное кольцо обратно и ступает на покрытый мхом холм. Под подошвами ее неудобной обуви хрустят сухие ветки, пока она карабкается к гнезду на камнях. К тому серебряному осколку, излучающему холодный свет.

Шагнув в округлое укрытие гнезда, Иная втягивает ноздрями запах пыли и углей, пробираясь в чашу, набитую розовыми и оранжевыми перьями. Вырванное оперение, принадлежавшее как самке, так и ее погибшему партнеру.

Почтительно относясь к этому святилищу, она движется бережно, точно выверяя каждый шаг.

Не обращая внимания на визгливую суматоху снаружи, она опускается на корточки рядом с осколком, разгребает перьевую подстилку, которую самка набила вокруг него, а затем проводит пальцами по острым краям…

Кусок крыла. Того самого, которым она укрывала Аллюм и свою Драгоценную Малышку.

Ее взгляд привлекает пухлое розовое яйцо рядом, нежно окрашенное. Такого же цвета, как основание клюва скорбящей матери. Она тянется к нему, касаясь кончиками пальцев перьевой поверхности, теплой, несмотря на холод внутри.

Пустое. Жизни в нем нет.

Иная настраивается на запахи гнезда, подавленная сильными нотами глубокого горя матери. Понимает: яйцо не осталось неоплодотворенным, как могут подумать другие, — его просто, до боли в сердце, слишком долго оставили без тепла. Возможно, еще тогда, когда самка потеряла партнера.

Грусть наполняет грудь Иной, как камень, который невозможно поднять.

Она тоже знает, каково это — сидеть на яйце, в котором нет жизни, вечно умоляя его вылупиться. Многие циклы… пока серебряная лента не плеснула в ее сердце и не изменила цвет ее кожи, посадив в груди песню — невероятно огромную и бесконечную.

Песню, наполненную весом жизни.

Существования.

Светящаяся нить, которой она когда-то делилась со своим собственным яйцом в надежде, что оно вечно будет петь ту же мелодию ее Малышке, навеки уснувшей внутри. И снова она чувствует желание поделиться ею. Дар, который, она знает, временен, как и все в этом мире.

Как все сущее.

Положив руки на яйцо, она подается вперед и прижимается губами к теплой скорлупе, выдыхая морозный воздух. Веки смыкаются, когда она разматывает нить того светящегося волокна из глубины своей души. И передает его.

Дарит.

Когда она снова открывает глаза, яйцо уже не розовое, а серебряное. Точно такого же оттенка, как ее маленькая Аллюм.

Грустная улыбка трогает губы Иной, она берет осколок — холодный в ее руках.

Дар за дар.

Она разворачивается, прижимая сокровище к груди. Возвращается тем же осторожным путем из чаши, наполненной перьями, и делает шаг на свободу как раз в тот момент, когда возвращается самка, парящая над гнездом, которое теперь поглощает клубящийся туман.

Самка визжит, пламя лижет ее глотку, готовое вырваться наружу.

И хотя Иная теперь в теле гораздо меньшем и хрупком, чем когда-то, с меньшим количеством зубов и когтей, она смотрит самке в глаза — стойка твердая.

Решительная.

Она даже не моргает.

Молтенмау с лязгом захлопывает клюв и склоняет голову набок: между ними проходит безмолвное сообщение… от одной скорбящей матери к другой. То, что громче всего звучит в холодном эхе тишины.

Иная склоняет голову в знак покорности, чувствуя на себе пристальный взгляд самки, пока идет по усеянным туманом камням.

Возможно, почувствовав жизнь, теперь трепещущую внутри яйца, самка, как только путь оказывается свободен, бросается в гнездо. Раздаются пищащие звуки — нежное воркование заботливой матери, пока она распушает перья, лаская яйцо, катая его.

Лелея его.

Иная перепрыгивает с камня на камень, остальная стая теперь мечет оранжевые языки пламени сквозь туман. Жар, выжигающий часть смога и освещающий призраков обжигающего прошлого, выгравированного на ее коже. Тысячи рун, использованных, чтобы сгладить нежную плоть ее Драгоценной… снова и снова.

Движущиеся Туманы чтят мертвых так же, как драконы, собираясь позади Иной, словно расправляющиеся крылья, когда она оказывается лицом к лицу с партнером своей Драгоценной.

Его лицо бледно и осунулось, огонь в глазах угас. Все, что осталось под мантией нахмуренных бровей, — глубокие семена горя. Его взгляд скользит по светящимся насечкам, покрывающим кожу Рейв. Каждый шрам — далекий крик боли, который она никогда не выпускала за пределы своих губ.

Ни разу.