— Каан совсем не похож на нашего паха, — выпаливаю я. — Остерн ругал Каана за его мягкое сердце. Хлестал его этим, как плетью.

— Няньканье по сравнению с тем, как он обращался со мной. — Тьма охватывает глаза Аркина, его голос становится топором, который рассекает пещеру. — Каан рос в безопасности в утробе Ковины, в то время как мою мах насиловали и избивали до синевы, пока она не умерла — одна на своем матрасе, пока я драил сортир, в который наш брат еще не был достаточно высок, чтобы срать —

— То, о чем Каан был бы лишен узнать!

— Затем он отнял жизнь у Паха, лишив меня моего права, данного Творцами, заставить его заплатить.

— Чтобы отомстить за женщину, которую он любит!

Голова Аркина наклоняется в сторону, как у птицы — движение настолько хищное, что холод пробегает по моему позвоночнику. — Любит, говоришь?

Я захлопываю рот.

Блядь

Блядь

Блядь

— Кого он любит?

Я закрываю глаза. Сжимаю их крепко.

Долгая тишина проносится мимо, прежде чем Аркин щелкает языком, затем вскакивает и разворачивается, заряжаясь обратно к своему трону. Он устраивается на месте, поднимает зубастую корону и надевает ее на голову, пронзая меня жестокой улыбкой, прежде чем выкрикнуть приказ, который потрясает меня до глубины души.

— Ворин, приведи мне Гилл. Дай ей знать, что у меня есть разум, в котором мне нужно, чтобы она покопалась.

Я откупориваю свой сосуд и делаю глубокий глоток, осматривая гнетущие...

Я откупориваю свой сосуд и делаю глубокий глоток, осматривая гнетущие серые деревья, склонившиеся над нами, словно хищные звери. Древние; высотой с размах крыльев Райгана, но куда толще его шеи. Их густые кроны не прогибаются под тяжестью множества Молтенмау, с визгом носящихся в небе — к счастью, вне поля нашего зрения.

Приятное обстоятельство, которое очень быстро изменится, если они почувствуют наше присутствие.

Я убираю сосуд в сумку и иду дальше. Догнав наш отряд, растянувшийся в цепочку между долговязыми кустарниками, я продираюсь сквозь ветви, тяжелые от листвы, напоминающей капающую грязь.

То, чем этот лес обладает в неприятном избытке.

Этим, да еще тучами черных насекомых, что кишат в пространстве между высокими кронами и дымящейся, податливой почвой. Их монотонное жужжание хорошо маскирует наши хлюпающие шаги по пути к Боггиту… где-то вдалеке. Близко.

Надеюсь.

К сожалению, я не могу просто спросить, как далеко нам еще идти.

Никаких разговоров, пока не доберемся до древесной хижины, — предупредил Каан, пока мы мазали грязью свои плащи, надеясь скрыть запах и слиться с подлеском, прежде чем отправиться в этот однодейный путь через трясину, оставив наших беспокойных драконов в северных холмах.

Я отбрасываю очередную ветку, и в груди ноет от воспоминаний: как я сидела, жуя хлеб с маслом Эллюин, и листала одну из ее книг для умников, открытую на столе. Чей-то путевой дневник, где красовались искусные зарисовки всех трех мест гнездования и их огненных обитателей.

Там говорилось о древнем законе Боггита, намекая, что все это место — просто один большой болотистый синяк на теле мира. Что оно возникло из-за луны Молтенмау, упавшей с такой силой и тяжестью, что расколола внутреннюю оболочку мира, заставив магму просочиться к поверхности. Размягчив почву и разрушив часть стены. Создав грязь.

Грязь.

Еще больше чертовой грязи.

Там говорилось, что разлом расширялся, пока не укоренился этот лес из окружающих деревьев, стабилизируя ситуацию. Деревья, которые Молтенмау теперь уважают и оберегают.

По всей видимости, они редко прорываются сквозь полог леса. И уж точно не раздирают эти деревья для строительства гнезд. Более того, говорят, что ступить на землю Леса Хартор — смертный приговор от драконов для любого, кто недостаточно скрытен, — поэтому этот путь малохоженый. Наша лучшая надежда добраться до гнездовий, не встретившись лицом к лицу с ополчением Тени.

Хотя сейчас они — наименьшая из моих забот.

Очередной приступ боли полосует позвоночник, словно скачущие камни, едва не ставя меня на колени в третий раз с начала этого ужасного, безмолвного похода. Я замираю, опираясь на дерево, пока мышцы спазмируют от стремительного удара.

Когда я наконец решаюсь перенести на ноги весь свой вес, остальные уже почти скрылись за следующим стволом. И все же мышцы спины отказываются расслабляться, ноя, будто меня избили палкой.

Сжав кулаки, я бросаюсь вперед, хрустя шеей из стороны в сторону. Огибаю дерево и едва не врезаюсь в Пирока, который остановился, склонив голову и уставившись в небо.

Я хмурюсь, прослеживая его взгляд. Цепляюсь за едва различимый силуэт шелковистого хвоста — лишенного своего обычного сияния, — мелькнувшего за веткой, нагруженной листвой.

Сердце падает.

Лири …

Дерьмо .

Сбросив внутренние щиты, я открываюсь ее эмоциям, попадая под ледяной поток тревоги, который едва не выбивает воздух из легких.