— В ней хватает магии только на один перенос. — Тон Инквизитора бесстрастен. — Для следующего йй нужно напитаться силой звезд, но к рассвету она должна быть снова готова. — Он присаживается на корточки возле своей сумки, доставая оттуда флягу и туго свернутое одеяло.

Провести ночь в лесу наедине с Инквизитором звучит так же заманчиво, как разъебать себе лицо об один из расшатанных камней этого каирна.

— Сегодня заночуем здесь. — Инквизитор бросает мне одеяло.

Я машинально ловлю его. Шерсть жесткая и колючая, но она не даст мне замерзнуть.

Он достает нож — уверена, это один из целой дюжины, — а потом вытаскивает куски веревки и проволоки.

— Поставлю пару силков, попытаюсь добыть нам ужин.

При упоминании о еде у меня урчит в животе: я не ела почти с самого рассвета. Слоеные булочки, пропитанные маслом, кажутся здесь, в глуши, чем-то из прошлой жизни.

— Я могу помочь?

— Собери ветки и бревна, если найдешь. Нам понадобится разжечь костер.

Я принимаюсь за работу. Не потому, что в восторге от нашего плана, а потому, что это я понимаю. Работать. Делать. Двигаться. Может быть, в конце рабочего дня я и предпочла бы оказаться в четырех стенах, но я не боюсь делать то, что необходимо для выживания.

Мы с Инквизитором занимаемся каждый своим делом, погрузившись в молчание. Он ничего не говорит, когда я втаскиваю на поляну здоровенную упавшую ветку, роюсь в сумке в поисках небольшого топорика и начинаю рубить ее на дрова. Он исчезает в глубине леса, всегда возвращаясь именно тогда, когда я начинаю переживать, что он уже не вернется. К тому времени, когда солнце почти заходит за горизонт, я вся покрыта потом и грязью, но дров я собрала столько, что хватит на всю ночь.

— Что-нибудь еще? — спрашиваю я, вытаскивая из волос застрявшие сухие листья.

— В ста ярдах за тем деревом есть озеро. — Он тыкает большим пальцем в дуб на дальнем краю поляны, за которым в подлесок уходит протоптанная тропинка. — Иди умойся и постарайся не утонуть.

— Не надейся, тебе так повезет.

Он фыркает. А может, это был смешок.

— И держись ближе к тропе, чтобы не нарваться на волков, — добавляет он, возвращаясь к своему занятию.

Я смотрю на него сверху вниз.

— Волки? Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

— Я не шучу с тем, что может меня убить. — Он не прекращает работу. — Не заходи слишком глубоко в лес, и, скорее всего, они тебя не тронут.

— Скорее всего? — я давлюсь этим словом и по-прежнему не двигаюсь с места. — Ты уверен, что поблизости нет какой-нибудь деревни? Я выросла в провинции. Я смогу затеряться среди местных.

Он одаривает меня долгим, медленным взглядом.

— Нет, не сможешь.

— Это что еще значит? — жар приливает к щекам, и я упираю руки в бока. — Флорентия — это территория ордена Леонтии. Они-то уж точно не хотят меня убивать.

— Ты мишень, даже здесь. Можешь прятаться под плащом и очаровывать до потери пульса всех местных деревенщин, но я гарантирую, что уже через час, даже во Флорентии, кто-нибудь попытается продать информацию о том, где ты, тому, кто больше заплатит.

А те, кто заплатит больше всего — это, скорее всего, те самые люди, что наняли убийц.

Мне хочется спорить, но слова умирают во рту. Может, он и прав. Я пробыла в столице меньше недели и умудрилась заебать всю верховную власть Антареса. Видимо, располагать к себе людей — не мой конек.

Но прямо сейчас я не уверена, с кем бы предпочла столкнуться — с волками или озабоченными селянами.

— Интересно, — бормочет он, скорее самому себе.

Я прищуриваю глаза.

— Что?

— Я думал, ты не трусливая. — он пожимает плечами. — Но если ты так боишься…

Я прохожу уже половину пути до дерева, прежде чем понимаю, что этот раунд остался за ним. Я колеблюсь и медленно останавливаясь.

— Какие-то проблемы? — бросает он мне в спину.

Не оглядываясь, я иду дальше по тропинке.

«Озеро» — это слишком громко сказано. Больше похоже на углубление в земле. Стеклянно-черная вода заросла камышом, несмотря на свежий осенний воздух, у берега роятся насекомые. Наверно, месяца через два его поверхность полностью замерзнет. Флорентия находится достаточно далеко на севере, чтобы ощутить, какова настоящая зима. Я опускаюсь на колени у кромки воды и плещу в лицо прохладной водой. Предзакатное солнце греет достаточно, чтобы я смогла снять свою плотную рубашку и умыться, оттирая засохшую грязь с ладоней и из-под ногтей. По воде идет легкая рябь от движений мелких белых рыбешек, но даже с этим искажением поверхность достаточно темная и может послужить зеркалом. И отразить метку на моей груди, которая все еще светится красным, даже спустя несколько дней.

За спиной хрустит ветка, и я резко выпрямляюсь, едва не свалившись в озеро. Инквизитор смеется. Я хватаю рубашку, прижимая ее к груди, поворачиваюсь и вижу, что он стоит на краю поляны, скрестив на груди руки. Позади него, сквозь кроны деревьев у него за спиной, солнце высвечивает ореол.

— Закончила любоваться своим отражением? — спрашивает Инквизитор.

Я натягиваю рубашку обратно.

— Я не любовалась.