— Она молода. А вот некоторые покровители… нет. Они видят угрозу в метке на твоей коже. Не хочу портить тебе день, но в Уинтуре ты не в безопасности, даже под защитой королевы.

День официально испорчен. Не то чтобы он был прекрасным и до этого.

— Тогда скажи мне, какого хера мы делаем.

— Ну, на похороны мы явно не идем, — говорит он, и у меня расширяются глаза.

Мой взгляд скользит по коллекции экипажей. Некоторые принадлежат приезжим аристократам, отчаянно желающим добавить немного эпатажа в сегодняшнюю скорбную церемонию. Другие выглядят так, будто уже пылятся здесь большую часть столетия.

— Мы уезжаем.

— Наконец-то до нее дошло, — хмыкает он и направляется к карете из королевской коллекции. Похоже, ее недавно почистили. — Люди будут сновать по замку весь день.

Приезжая и уезжая. Все будут слишком заняты демонстрацией своей скорби, чтобы заметить, что нас двоих здесь нет.

Открыв дверцу, он отодвигает бархатную шторку и подает мне руку.

— Пойду посмотрю, почему Талиесин так долго возится с лошадьми. Жди здесь.

Я не двигаюсь с места. Сердце все еще бешено бьется в груди.

— Я не могу уехать, — выпаливаю я. — Моя семья…

Мне нужно попрощаться. Даже несмотря на то, что я не могу рассказать им правду и не могу взять свои слова, сказанные в ту ночь, назад. Они должны знать, что, возможно, я никогда больше их не увижу.

— Твоя семья в курсе. — Его тон сдержан, но в нем звучит нескрываемая жалость.

Это даже хуже, чем если бы он меня поцеловал.

— Откуда? — мой голос дрожит.

Он приподнимает бровь. Разумеется, Инквизитор им рассказал. Это ранит едва ли не сильнее.

Моя семья знает, что я уезжаю, возможно, навсегда, и только Звезды знают, куда. И им плевать. Они не придут попрощаться. И я даже не могу их винить.

Я хватаюсь за ручку кареты, игнорируя протянутую им руку, и забираюсь внутрь, моргая, чтобы сдержать слезы. Я отказываюсь плакать у него на глазах. Снова. Последнее, что мне сейчас нужно, это чтобы Инквизитор Мариус чувствовал себя обязанным меня утешать. Он всего лишь средство выбраться из этого дерьма, чтобы я смогла придумать, что делать дальше. Не более того.

Инквизитор закрывает дверцу и кивает на шторки.

— Задерни их. И не высовывайся, пока я не вернусь.

Я поспешно задергиваю шторы, а потом все же льются слезы. Горячие и злые. Крупные и горькие. Каждая слезинка, как обвинение мне самой. Это все устроила я. Это был мой выбор. Понимание того, что мне пришлось это сделать, ничуть не унимает тупую, ноющую боль внутри. Да, я сделала это, чтобы защитить их, но теперь я думаю о том, что Бродерик сказал Исидоре. Что сказал Андри. Наверно, Кирену он вообще ничего не сказал, учитывая, какими натянутыми были отношения между ними в нашу последнюю встречу. Я сделала это ради них, но выживать в этой яме отчаяния придется мне, а ведь я все еще продолжаю в нее падать.

Дверца кареты снова открывается, и я поспешно вытираю глаза, отворачиваясь, чтобы скрыть от Инквизитора следы своей слабости.

Но раздается полный облегчения голос Кирена:

— Слава Звездам.

Он плюхается на сиденье рядом со мной.

— Ох. — Это слово не может вместить всего, что я чувствую, поэтому я просто бросаюсь к нему на шею, не пытаясь сдержать новую волну рыданий и утыкаясь лицом в его широкое плечо.

Кирен обнимает меня, и он такой крепкий, теплый и настоящий, что на мгновение я почти верю: все будет хорошо.

— Что ты здесь делаешь? — выдавливаю я через мгновение, мой голос ломается в саднящем горле.

— Все эти три дня я пытался к тебе прорваться. — Он прижимает меня к себе еще крепче, словно боясь, что я могу ускользнуть. — Бродерик отказывался рассказывать, что они с тобой сделали. Исидора расспрашивала всех. И Андри тоже.

От этого я плачу только сильнее. Они не бросили меня. Они искали меня. Я отстраняюсь и делаю судорожный вдох, чтобы вернуть себе способность говорить.

— Бродерик сказал вам, что я наговорила?

— Я знаю, что ты сказала и что ты решила, — тихо произносит Кирен. — Но Исидоре и Андри он солгал, он сказал им, что королева не разрешает тебе вернуться домой.

Бродерик защищал их. Я защищала их. Так было всегда. Мы защищаем друг друга.

— Я не имела всего этого в виду. — Это признание я могу сделать только своему лучшему другу.

Кирен выдавливает из себя кривую усмешку.

— Я так ему и сказал, что ты несешь херню, но он же никогда мне не верит.

В этих словах скользит напряжение, подсказывающее мне, что между ними еще далеко не все обиды забыты.

И меня не будет рядом, чтобы все исправить, чтобы помочь им склеить осколки их отношений.

— В итоге Бродерик признался, что ты покидаешь Уинтур. Я не мог позволить тебе уехать, не… — Он умолкает, словно тоже не в силах произнести эти слова. — Это правда? То, что говорят о твоей метке? И о короле?

— Отчасти. — Я не могу выдавить из себя большего, чтобы снова не расплакаться. Но Кирен, кажется, все понимает. Как и всегда.