Бродерик вздрагивает и слабо качает головой. Он открывает рот.

И тогда я наношу последний удар.

— И теперь мне не придется выходить замуж по расчету, из-за чужих денег.

Выражение его лица… оно такое же, как в день смерти папы. Я заставляю себя продолжать смотреть на него, пока он не отворачивается.

— Что ж, — тихо произносит королева Селестина, — Полагаю, все решено.

— Правда? — спрашивает покровитель ордена Велезонта, опираясь на трость и подаваясь вперед, но в его глазах поблескивает что-то новое. Что-то такое же злобное, как и прежде, но от этого по коже бегут мурашки совсем по-другому, как будто я прошла сквозь паутину, и паутина все еще липнет к телу. — Куда же она пойдет?

— Планируете ее удочерить? — грубо бросает Инквизитор. — Какое милосердие. — Но он переводит взгляд на королеву.

Она мешкает ровно столько, чтобы я заметила, как дрогнула ее решимость.

— Какое-то время она останется здесь, — добавляет она, словно эта мысль нервирует ее. Затем она встает, и все покровители поспешно следуют ее примеру. — С вашего позволения, я бы хотела отдохнуть. Завтра утром мне предстоит организовывать похороны.

Верховный Веспер идет рядом с ней, шепча что-то с ободряющей улыбкой, пока они покидают комнату.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но мои ноги подкашиваются, я не могу удержаться и смотрю на Бродерика. Он смотрит в пол, как будто я сломила его. Что-то трескается в моей груди, грозя выплеснуться наружу, и я делаю быстрый шаг прочь от стола.

Инквизитор возникает рядом со мной и крепко берет за локоть, направляя к двери. Я жду, что мой брат последует за мной.

Но он этого не делает.

— Он тебе поверил, — шепчет Инквизитор, когда мы выходим из комнаты.

— Может быть, потому что я сказала правду.

Эту ложь можно продать, только если я готова продолжать притворяться. Это цена моего права по рождению. Может, я и есть Предвестник.

Может, меня послали, чтобы уничтожить всех, начиная с меня самой.

ГЛАВА 9

Этим утром на территории дворца оживленнее, чем обычно. Как и все последние три дня, флаги все еще приспущены.

Три дня, которые я отсчитывала по восходам и закатам, с тех пор как после совета Инквизитор бросил меня в своей комнате и исчез. Вессика — единственная, кто удосуживался заходить, но лишь за тем, чтобы принести еду, и мое присутствие она удостаивала разве что невнятным кряхтением.

Меня это вполне устраивало. После моих последних слов Бродерику я была не в настроении с кем-либо разговаривать.

Пружины скрипят, когда я встаю с кровати и подхожу к окну, чтобы посмотреть наружу.

Серые тучи нависли так низко, словно небеса тоже знают, что пришло время похорон. Я держусь достаточно далеко от подоконника, чтобы никто не заметил, как я наблюдаю за бесконечным потоком поставок. Только этот чертов осцен продолжает прилетать и усаживаться на зубчатой стене. Кажется, лишь ему одному есть дело до того, что я здесь.

То, что я наговорила Бродерику в ту ночь, постоянно крутится в моей голове снова и снова. Мне не сбежать от этих слов, так же как и из этого дворца.

К полудню начинают прибывать экипажи с городской знатью, которая пользуется ими либо ради показухи, либо из-за чрезмерной изнеженности. В самом деле, зачем же идти целую пару шагов по королевской подъездной аллее, рискуя испортить в снегу обувь?

Стук в дверь вырывает меня из раздумий. Я бросаю взгляд на часы на столе. Одно из немногих удобств, которые может предложить моя новая комната. Я уже позавтракала, а до ужина еще несколько часов. Больше ни у кого нет никакого повода вспоминать о моем существовании.

Такое изменение в расписании заставляет меня помедлить у двери, прежде чем ее открыть. По крайней мере, покушение на убийство развеяло бы эту скуку.

По ту сторону стоит Вессика. Она протягивает мне свежий комплект одежды.

— Это для тебя.

Со дня смерти короля она заговаривает со мной впервые, и выражение ее лица красноречиво дает понять, что она не в восторге от необходимости нарушить молчание.

Я встряхиваю рубашку, и на пол падает пара облегающих штанов. Я ожидала еще одно платье. У черной рубашки, которую я держу в руках, высокий ворот и плотно прилегающий лиф. Материал дорогой, мягкий и плотный, но практичный, с едва заметной серебряной вышивкой, выдающей в ней военную экипировку. Это, безусловно, будет самая удобная вещь, которую я надевала с момента прибытия в Уинтур.

— Для чего это?

— Носить, — Вессика скучающе моргает; ее темно-карие глаза ничего не выражают, когда она протягивает мне пару сапог. Эти сапоги явный шаг вперед по сравнению с теми огромными сапожищами, что дал мне Инквизитор. Возможно, это ее своеобразный жест примирения.

— Слушай, мне кажется, мы начали не с той ноги, — начинаю я, но она уже выходит за дверь.

Ладно, видимо, нет.